замри, бормотали, замри…
А на пустыре за помойкой,
в упавших с небес облаках
Анюте печальной и мёртвой
с похмелья пригрезилось, как
несусь я в толпе невидимок
сквозь лиственниц палочный строй,
когда голосящий будильник
по спальне запрыгал пустой.
Похитители тел
Помнишь, в фильме «Вторжение
похитителей тел»
(мы смотрели его в новогоднюю ночь,
лишь бы только не видеть Киркорова;
ты всё встать и пройтись по гостиной хотел,
но сидел как прикованный);
ну так вот, в этом фильме они сознавали, что переродились.
Мы смотрели, курили. За окном падал снег,
а за стенкой ругались соседи.
Замораживал водку в медвежьем углу холодильник.
На тарелках лежали накрытые шубами сельди.
Ты бутылку открыл и, поморщившись, сделал глоток;
молча сполз на ковёр, резко дёрнулся, замер.
И твоя голова превратилась в кошмарный цветок,
и захлопала злыми глазами.
Это длилось секунду-другую, а может быть, пару столетий.
Ты вернулся в себя и сказал: «Хорошо бы поесть».
Пел Киркоров. Звенели бокалы. Никто ничего не заметил,
но я знаю – они уже здесь.
Я видел дерева систему кровеносную,
убранство внутреннее тигра саблезубого;
любил беседовать, когда гулял по воздуху
с психоделическою ласточкой безумною.
Послушай, милый друг, мне говорила ласточка,
мы в симуляции, Господь ушёл на пенсию,
он был айтишником, теперь ему до лампочки,
и эта матрица давно покрыта плесенью.
А время тигром шло за нами следом и
багряным деревом лилось на площадь Дервишей,
и незаметно протекало за беседою
на староптичьем, а потом на Новодевичьем.
Жил человек и вот он спёкся.
Ушёл в колонию вольвоксов,
уменьшился, позеленел.
А может, камбалою стал он;
лежит на дне больной и старый
и знать не знает о земле.
А то пингвином в мире верхнем
стоит тот самый человек, и
снежинки падают ему
на чёрный фрак, и фотовспышкой
пингвинья белая манишка
на миг рассеивает тьму.
Да вот же он – скалой отвесной
соединяет мир небесный
с могильниками праотцов…
Однажды ты из комы выйдешь,
глаза откроешь и увидишь
метаморфозы мертвецов.
Окаянные дни, но не в бунинском смысле.
Просто марли тумана на ивах повисли,
и обуглились листья в ладонях костра.
Здравствуй, жизнь! Никакая ты мне не сестра.
Я открою окно, закурю сигарету.
Мне сегодня легко, но не то чтобы это
утешало, я – воздух, а не человек;
в понедельник родился и умер в четверг.
Водит свет по щеке тусклым пальцем латунным.
Входит ворон в пике, окольцован Сатурном,
камнем падает в реку, кричит: «Nevermore!»
Здравствуй, смерть! Мне не нравится наш разговор.
Приложение
Декарт
Не было ничего, кроме Декарта.
Каким-то образом он существовал.
Существовал, потому что мыслил.
Возникали и приходили в негодность вселенные.
Где-то зарождалась жизнь, а значит, и смерть.
Прошлое было будущим,
будущее – свершившимся фактом.
Ньютон открывал закон всемирного тяготения,
а соседка закрывала окно.
Облетал тополь.
Цвели ирисы.
Декарт пульсировал, непрерывно видоизменялся, гудел.
Те, кто его создал, давно исчезли,
но Декарт продолжал мыслить.
Он – был.
Конечно, некоторые из нас
догадывались, в чём дело,
но что это меняло, кого могло спасти?
«Держи своё мнение при себе
и не окажешься в Жёлтом доме», – советует Лейбниц.
И я держу.
Эффект наблюдателя
1
Мятежники взяли дворец штурмом,
выволокли на улицу императора
и оставили его истекать кровью
на ступеньках храма Великой Любви.
Солнце катилось над кровлями,
подскакивая на невидимых выступах,
и зелёные ножи кипарисов
кромсали пьянящий воздух безвластия.
Наблюдатель смотрел, как рослый преторианец с головой волка
насилует верховную жрицу,
как ссорятся у бочек с вином ласторукие бражники,
а по центральной площади города
проносятся на своих железных конях рогатые байкеры…
Полицейские, посовещавшись, вышибли дверь,
что заставило Наблюдателя резко подняться с пола
и швырнуть в ближайшего робокопа хрустальный шар.