Закончив дело, охотники запрыгнули в кузов,
и грузовичок покатился на восток.
Через полчаса деревню уже прочёсывала новая партия кротов.
Жизни не было нигде.
От автора
Человек не выспался (и ладно),
распахнул широкое окно
в красные созвездья олеандра,
золотое световолокно.
Девять жизней в человеке киснут –
та, что есть, и восемь запасных.
Первая уходит по-английски.
Остальные жизни смотрят сны;
в небеса пушинками взлетают,
словно Бог свистает их наверх.
Человек в окне стоит и тает.
Ты и есть тот самый человек.
Мать с отцом. Проваленный экзамен.
Мириады разноцветных брызг…
Это память хлопает глазами,
путает спросонок верх и низ.
Отблески сплошные, отголоски –
не поймёшь, снаружи ли, внутри.
Всё смешалось в доме у Облонских,
на голову стало, посмотри:
снизу солнца жгучая крапива,
а вверху Земля лежит, темна…
Проведи по линии отрыва
ногтем или что там у тебя.
Стихи для Ольги
Не спился, но не спится мне, не спится;
ворочаюсь часами, словно жду
погоды у невидимого моря,
составленный из раковин ушных,
чьи створки открываются навстречу
потокам ветра, птичьим голосам,
невыносимой музыке, рождённой
на стыке темноты и пустоты.
Иду курить и снова возвращаюсь
в постель, где остаётся столько места
свободного, что и Левиафану
хватило бы, я верю, за глаза.
Когда-нибудь ты выйдешь из больницы,
домой приедешь, а на дне квартиры
расколотая ракушка морская
поёт тебя на мёртвом языке.
Снег начинался нехотя, исподволь,
будто ловила бабочек на ладонь
ночь молодая и уходила вдаль;
будто играл словами небесный Даль
с видимым принуждением, в полусне…
Всё-то я вру, ну откуда в Ашдоде снег?
Может, и правда бабочки-мотыльки
сыпались с неба, пили нектар с руки?
Только рука ведь не медуница, нет.
Значит, лишь электрический дивный свет
падал, кружился белым пустым листом
в наше с тобой последнее Рождество.
Снега белый парашют хлопает над крышей.
За окном продрогший шут с цирковою крысой,
покосившийся ларёк, тополёк шершавый…
Кувыркается зверёк, двигает ушами.
Может, это по любви. Может, по привычке.
С тяжким грохотом вдали мчатся электрички.
А куда они спешат, мы того не знаем.
А душа-то у шута словно тень сквозная.
Не задерживаясь в ней, свет летит холодный.
Нет ни крыльев, ни корней, лишь глаза и хорды,
бубенцы да голый хвост, нежность и бессилье
под стеной из мёрзлых звёзд, в закутке крысином.
По весне облетают деревья,
летом снег выпадает, представь.
И затянутым стихотвореньем
вдалеке громыхает состав
неизменный и неторопливый,
непонятно – с людьми или без;
огибает подкову залива,
углубляется в смешанный лес.
Нет у нас ни единого шанса
дотянуть до зелёной зимы:
я, как лес пресловутый, смешался,
ты живёшь под землёю взаймы.
Ходит ветер с включённою дрелью
по темнеющим листьям травы.
И горит колесо обозренья,
сквозь которое прыгают львы.
Крысиный царь
Я помню «до», не понимаю «после»,
всё повторяю: «Завтра будет поздно», –
да что там «поздно», завтра истекло.
Но наступает новое вчера, и
монарх крысиный топчется в чулане,
и светотень с букетиком стихов
протягивает ноги на пороге.
И кружатся незримые дороги,
и зримые от них не отстают.
И шар карминный катится над миром…
Ты одеяло сбрасываешь: «Милый,
поедем к морю, я опять в строю!»
Сорвёшь со стула платье с попугаем,
то самое… Вот тут и напугает,
любимая, тебя крысиный царь.
Прости, но только «здравствуй» напишу я,
он повернётся на источник шума,
и ты увидишь три его лица.
Пчела
Имяреку что, по сути, надо?
Ничего не надо, ничего.
Он сидит в вишнёвом сердце сада,
говорит с гудящею пчелой:
«Плохо дело, пчёлка, понимаешь? –
на плечах дымится головня. –
За меня Тоска выходит замуж.
У Тоски ребёнок от меня».
А пчела летает по беседке,
над сидельцем спёкшимся гудит.