У неё прекрасные фасетки,
золотые буквы на груди.
Видит пчёлка тварей подзамочных.
Слышит пчёлка, говорящий куст:
«Бедная ты, бедная, – бормочет. –
Всей-то жизни на один укус».
Попугай
1
«Что касается перспектив…» – говорит врач.
Пациент сидит, держится из последних сил.
Доктор, вот только не надо врать.
Доктор, ты зачем меня пригласил?
Был я в снах своих попугаем: перо к перу,
быстрые крылья, тело что изумруд…
Ты зачем поймал меня, не пойму?
Доктор, и ты Брут
среди прочих брутов? Сколько же вас таких?
Я слыхал о Ницше, правда, не помню где.
А осталось только – падающего толкни,
если он не держится на воде,
не огнеупорен, воздухом выпит весь…
Видишь, как покидая земную твердь,
я теряю в весе, но каждое слово взвесь
и лишь потом ответь –
стоит ли цепляться за эту жизнь,
если есть другая, чудо как хороша:
ветер треплет перья, крыло дрожит,
но танцует в небе птичья моя душа.
2
Ты ушла и стала попугаем
после смерти, как договорились.
Мы ещё с тобой похулиганим
в Барселоне или лучше в Риме.
Бесподобным небом италийским
пролетим над виллою Боргезе,
попугая два александрийских;
две души – то вспыхнут, то исчезнут,
то дрожат бок о бок мелкой дрожью
аккурат на линии раскола…
Ты дождись, дождись меня. Дождёшься?
Извини, что мешкаю. Я скоро.
3
Попугай меня, попугай,
женским голосом покричи,
сильной лапой поотбивай
ритм кошмаров моих ночных.
Я проснусь в никаком краю
(я везде теперь ни при чём)
и с руки тебя покормлю,
и подставлю тебе плечо.
Кот
Кот говорит, что утром было зябко.
Кот спрашивает:
– Где моя хозяйка?
– Она ушла, но я с тобою, кот.
– Не может быть, ведь мы её любили!
А за окном бегут автомобили.
И день похож на скверный анекдот.
Нет, он хорош по-своему, он светел.
Кот говорит, что мы за всё в ответе.
– Пойдём во двор, она наверняка
сидит там с чашкой липового чая.
Выходим, ничего не замечаем.
Ну, разве только времени река
несёт сквозь нас её прозрачный профиль.
Кот говорит:
– Я вижу, дело плохо,
но ты держись, хозяин, я с тобой.
И я киваю, обнимаю зверя.
И у крыльца осиротевший велик
покачивает ржавой головой.
Обостряются чувства настолько, что дикие звери
от меня убегают в свои заповедные дали.
Притупляются чувства, и больше себе я не верю,
но такое мне тело, такое сознание дали.
Сигарету закуришь, и мир наведётся на резкость.
Хлопнут дверью соседи, и что-то внутри перещёлкнет,
словно солнечный зайчик цепляется за занавеску,
и в глазах его белых окно превращается в щёлку.
Не смотри сюда, милый, забудь то, что видел, ушастый:
человечка-курилку среди обстановки нехитрой.
Тень в ногах его дремлет приблудною чёрною шавкой,
в голове проплывают то волки, то овцы, то титры.
Лось
1
Не спится человеку по ночам.
Не снится человек тот никому.
А если и приснится невзначай,
сновидящий спиной стоит к нему.
Так падают, едва посмотрят вверх;
немеют, задохнувшись на бегу.
Так катится под горку человек,
лежит с отбитым копчиком в снегу.
Проходит мимо здоровенный лось,
в глазах его Вселенная горит;
не спрашивает: «Что с тобой стряслось?» –
ведь лоси не умеют говорить.
2
По одному вплывают люди-лоси
в ночное море, в осень золотую.
Совсем продрогла во дворе-колодце
осина. И похож на запятую
в чернильном небе скрючившийся месяц.
Там больше марсианских нет тарелок,
лишь смерч из листьев кружится на месте,
как инвалид из дома престарелых.
Он столько лет обходится без пары,
танцует с тенью, ни о чём не просит,
когда его хватают санитары –
хохочущие молодые лоси.
Голубой вагон
Осторожно, звери открываются
в каждом человекосуществе.
Голубой вагон бежит и валится,
на спине катается в листве.
Пассажиры смотрят невозможные
из разбитых окон, а потом
из пустого дождик льёт в порожнее,
над могильной скорчившись плитой.
Страшно жить с волками и медведями,
засыпать у тигра на плече,
даже если никуда не едем мы,
даже если нет нас вообще.
Свет горит (а может, это кажется)
на невзрачной станции среди