В стратосфере развернулась схватка за термодирижабли ДРЛО. Рискуя не удержать напор русского флота, «семерки» все же использовали часть тяжелых бомбардировщиков для борьбы с американским «всевидящим оком». Высотные дирижабли-арсеналы стремились перекрыть все подходы ракетно-артиллерийским огнем, не подпуская «демонов», перехватывая их управляемые РС.
Стрелка «амперметра» дрогнула и ощутимо заколебалась. Опять вздрогнула и одним движением качнулась до упора вправо. Уперлась в штырек ограничителя, да так и осталась, мелко дрожа, словно осиное жало, едва-едва не доставшее жертву.
- Все, переход начался, - негромко сказал один их офицеров-операторов.
Томас стоял, склонившись вперед, упираясь одной ладонью в броневую заслонку, вторая рука безвольно повисла вдоль корпуса. Перед глазами плавали мутные пятна, вестибулярный аппарат взбесился, и Фрикке казалось, что он, то взлетает в высь, подброшенный чьей-то огромной ладонью, то проваливается в бездонный колодец. К горлу подступала тошнота, сердце колотилось под ребрами, как загнанный заяц, а по спине горячими струями струился пот, пропитывая и рубашку, и мундир.
Томас не единожды участвовал в переносах, он достаточно легко переносил давящее, угнетающее воздействие перехода, галлюцинации и беспричинную панику. Но на этот раз путешествие оказалось очень тяжелым, Фрикке чувствовал себя так, словно сутки напролет раз за разом проходил полосу препятствий, чередующуюся с активными допросами.
Он не мог сказать, сколько он так простоял, опираясь рукой о броню, прижимаясь к ее теплой гладкой поверхности мокрым лбом. Капитан что-то кричал, не сдерживаясь, в голос. Все еще помутненное сознание Томаса выхватывало отдельные знакомые слова, но никак не могло сложить их вместе, наделить неким смыслом. На задворках сознания билась обида на то, что команда, похоже, уже отходила от последствий переноса и включалась в работу. А он - нобиль ягеров! – по-прежнему едва сдерживался, чтобы не сблевать прямо на триплекс.
Вокруг бегали и суетились, перекрикивались и командовали. Кто-то подсунул Томасу стул и помог сесть. Нобиль безвольно, даже не в силах выразить благодарность, опустился на жесткое сидение и привалился все к той же пластине. Она была основательной, постоянной, прикосновение к ней вселяло веру в мироздание, в то, что мир все еще существует. Фрикке так чувствовал себя единственный раз в жизни, когда по-настоящему напился и балансировал между похмельным забытьем и ускользающей реальностью.
Шум в ушах понемногу стихал, нобиль начал понемногу включаться в новую реальность. Хаотичный шум, производимый окружающими, отчасти структурировался, обрел некоторый смысл.
- Нас швырнуло прямо в бой! – орал в микрофон капитан, растрепанный, без фуражки, потерявший весь лоск. Видимо, он пытался докричаться до флотского командования. – У меня почти сто двадцать килотонн водоизмещения!
Оторвавшись от микрофона, он отчаянно махнул рукой с возгласом:
- Полный ход, самый полный! Руль прямо, подключить все дополнительные винты!
- Мы не сможем маневрировать… - попытался вставить один из офицеров, но капитан резко оборвал его:
- Мы и так не сможем! Кто попадет под форштевень – сам виноват! Держим курс.
Как раз в это мгновение Томас наконец-то совладал с головокружением и посмотрел в прорезь смотровой щели более-менее трезвым взглядом. Увидев солнце, еще даже не осознав до конца, что не так, Фрикке бросился со стула ничком, прикрывая голову руками, так, чтобы предплечья заодно закрыли уши и до боли в глазах зажмурился. В тот момент, когда на гипертранспорт обрушился чудовищной силы удар, нобиль, наконец, понял то, что его подсознание проанализировало в долю секунды.
Независимо от направления движения «Левиафана» в это время суток Солнце не должно располагаться настолько низко к уровню горизонта. Так же оно не бывает таким большим и красивым, переливающимся всеми мыслимыми оттенками красного, желтого и оранжевого, с бархатистым ореолом нежно-багряного цвета.
И еще на небе может быть только одно светило, а не три.
Это даже сложно было назвать ударом, все-таки «Левиафан» был слишком велик и по-настоящему серьезно повредить ему могло только прямое попадание или очень близкий разрыв. Но мало транспорту и его экипажу не показалось.