Они оказались в родзале вместе в первое же утро, в ту сумасшедшую смену, когда он выставил из операционной двух наиболее опытных акушерок, в абсолютно хамской манере посоветовав им отправиться хотя бы на курсы ветеринаров, и практически сам, с одними молоденькими ассистентками, справился едва ли не с десятком родов, далеко не все из которых были простыми. Лена не могла отделаться от ощущения, что участвует в магическом действе, когда принимала одного за другим только что рожденных здоровых малышей из его удивительных рук, и было похоже, что все присутствующие медсестры чувствуют нечто подобное, звука не произнося в ответ на его спокойные приказы.
Она сказала себе, что просто хочет выразить свое восхищение, когда после этой тяжелейшей смены направилась в его кабинет. А если получится, и у него остались силы на разговоры — то познакомиться поближе, помочь разобраться со сложившимися здесь традициями, чтобы избежать ненужных конфликтов.
Силы у него остались. И традиции у них теперь совсем другие. Когда Ленка вошла, постучав, он, совершенно не скрываясь, лил коньяк в граненый стакан, стоя от своего стола на расстоянии и держа бутылку в вытянутой руке. И столько власти и небрежности было в этом уверенном жесте… Он кивком пригласил ее присоединиться, указал на дверь своим невероятно выразительным темным взглядом, она, словно завороженная, задвинула шпингалет, и, в общем-то, все стало ясно.
Разговоров в тот день не случилось. Он стукнул стаканом по ее рюмке, выпил свою дозу двумя большими глотками, по-хозяйски взял ее за затылок… и Ленка не вспомнит даже, что конкретно он с ней вытворял, и как она оказывалась во всех тех непристойных положениях. Одно она может сказать точно: ни с Мишей, ни с кем-либо другим она такого не испытывала никогда. Такого откровенного желания и такого животного наслаждения, хотя даже раздеваться практически не пришлось.
Она не знала, как ей появиться дома в тот день, и, сидя на скамейке во дворе, не решалась приблизиться к своему подъезду. Ленке казалось, все открыто написано на ее лице, на ее теле и одежде.
Но пришел Давыдов, сел рядом и, ни в чем не обвиняя, просто поинтересовался самочувствием. Она смотрела в его наивные знакомые глаза и поражалась, как могла считать его нахальным, не по годам самоуверенным и не в меру распущенным. Как могла она думать, что Арсен Магрипов, уехавший тогда с женой на такси, бестактный и несдержанный дикарь, а ее Миша — чрезмерно легкомысленный и временами безответственный?
С тех самых пор они все кажутся ей такими добрыми, такими родными, простыми и понятными. Да они же на самом деле совершенные дети! Чистые, честные дети, которые остались там, в ее прежней жизни, куда она никогда больше не сможет вернуться. Даже если прекратит всё немедленно и больше никогда, ни разу не зайдет в соседнее отделение, ни о чем его не спросит и перестанет постоянно мучиться мыслями о его безразличии — она уже предательница. И все время, пока находится дома, она просто лицемерно делает вид, что интересуется делами Миши, ведет хозяйство и думает о ребенке, постоянно отправляя сына к своим родителям.
Как же увлеклась она в первое время, часами выстаивая перед зеркалом, собираясь на смену, и словно в какой-то горячке проводя рабочие часы, когда использовала любую возможность оказаться с ним рядом, послушать его меткие шутки, ощутить власть его рук… А потом приготовить ему кофе, а потом — шаг за шагом — начать все больше интересоваться его неустроенной жизнью, не замечая, как навязывает свое в ней участие без малейших на то намеков с его стороны, без единого вопроса о ее делах и об отношениях с мужем, например. А потом прозреть. В то памятное утро, примчавшись в больницу раньше, не в силах дождаться начала смены.
Он был таким же, как всегда. Спокойным и снисходительным. И, казалось, обрадовался ее появлению, расплываясь в насмешливой улыбке.
Подойдя, он привычно запустил руку в ее волосы, и все было так же ясно, так же для нее остро, как каждый с ним раз. Она так же не замечала его привычных действий, когда он открывал знакомую упаковку. И лишь оказавшись на столе лицом вниз, свесив голову с его края, Ленка уперлась взглядом в мусорную корзину, как раз под столом стоящую.
Утренняя уборка в отделении окончилась два часа назад, и мусора в корзине не было. Кроме выброшенной только что упаковки от презерватива, которая была там уже не первой. И даже не второй. Третьей! Третьей за два последних часа, и спасибо хоть использованные резинки там не валялись.