Эля ревела все громче, уткнувшись в свою жесткую подушку. Ей было нужно пойти вниз и нагреть воды, но она не могла двинуть ногами, ей было больно и без всяких движений. Ей вообще было больно шевелиться. А как отвратительно это выглядит — то, что она увидела, когда уже села. Она не думала, что это может иметь такую форму! Еще и ее кровью испачканную… Она представляла себе это совсем по-другому. И как только она могла так доверчиво себя с ним вести? Как он вообще мог ей нравиться? Эх, если б она могла уехать сейчас же! Уехать от этого стыда и больше никогда не вспоминать о случившемся. Но куда она поедет? Она даже не взяла ключи от дома Ингриды!
Все больше расходясь, Эля судорожно всхлипывала и завывала. Потом решила, что должна успокоиться и не думать больше о произошедшем. Надо взять себя в руки и думать только о будущем. Сжимая зубы от боли, она села на кровати и взяла недопитую бутылку. Налив себе полстакана, она быстро выпила вино несколькими большими глотками и подумала, что никуда, конечно, не поедет — так она покажет, что чувствует себя униженной. Но она не должна позволить этому ничтожеству испортить ей существование! Она будет жить как жила и, слава богу, больше его не увидит.
После второй такой же порции каберне Эля почувствовала, что уже очень устала и хочет спать. Она свалилась на подушку с закрытыми глазами и до утра уже не шевелилась.
***
…Данил тоже устал. Выйдя из ванной, он лег на кровать, но сразу понял, что уснуть ему сегодня не удастся. Он чувствовал себя отвратительно. Он злился на весь мир, но изматывающие мысли не хотели дать ему отдохнуть. Он провалялся часа два, а потом, отчаявшись, пошел курить возле окна. На соседней койке безмятежно сопел Лагунов.
Как же Данил мог такое вытворить? Ну а как он мог этого не вытворить?.. Что он должен был делать, как сопротивляться? Это чудовищная цепь случайных обстоятельств, как будто кто-то специально подстроил все так, чтобы он ее потерял.
Да, он чувствовал, что вовсе не добился своего, а, скорее, достиг обратного результата. Он ее даже не увидел! Но зато он прекрасно помнит, какое на ощупь это горячее, эластичное, гибкое тело, запах которого до сих пор стоит у него в ноздрях. Но, кажется, он почувствовал его, уже выйдя на улицу. Он прекрасно помнит эти сладкие от вина губы и руки, так нежно к нему прикасавшиеся. И вот теперь, когда она захватила его окончательно, когда он не может уже ни о ком другом думать и хочет ее так, как только можно хотеть женщину — она его ненавидит. Она потеряна для него навсегда, он уже не откупится никакими угощениями и подарками, он вообще ничем не откупится! Что бы он теперь ни сделал — она станет ненавидеть его еще больше…
Проснувшийся Лагунов вдруг открыл глаза.
— Че такое-то? — тихо прохрипел он. — Где ты был-то?
— На катере катался, — не оборачиваясь, бросил Данил.
— Укачало, что ли? Ложись спать, Даня, утро уже скоро, — Лешка отвернулся к стене.
Давыдов снова лег на кровать. Правильно, скоро утро, и он должен попытаться все исправить. Хотя бы попытаться. Он пойдет к ней и все объяснит. Наверное, она успокоится за ночь и сможет хотя бы его послушать. Он все равно не придумает сейчас, что именно ей скажет.
Немного успокоившись, Данил закрыл глаза. Пролежав так несколько часов, он снова поднялся и пошел умываться, чувствуя, что для него больше не существует никаких целей и никаких зданий, кроме двухэтажного деревянного домика.
Изображая спящего, Лешка наблюдал за Давыдовым, поскольку давно уже понял, что именно с тем происходит. Он понял это еще тогда, когда Даня привел ее в гостиницу. Лешка понял это раньше его самого, ведь Лагунов уже знал все признаки подобного кретинизма: он помнил, как влюбился в Збруеву. Однако Лешке казалось, что у Давыдова все получается: он вроде был вполне спокойным и вел себя нормально. А сейчас Леша ясно видел, что все наоборот: у Дани какие-то серьезные с ней осложнения. Иначе такой знаменитый ухарь, как Давыдов, не курил бы среди ночи, держа сигарету в дрожащих пальцах, а, скорее, вообще не приходил бы ночевать. И не вскакивал бы спозаранку, напяливая на себя шмотки, в которых он лучше всего смотрится. И не рассматривал бы в зеркале свою отличную, но очень озабоченную харю. Бедняга! Ну, может быть, все и обойдется. Может, он ее уломает или найдет себе еще кого-нибудь… В любом случае, Лешке-то что делать? Только наблюдать.
Эля села на кровати. Уже десять часов. Она спустила ноги на пол и почувствовала, что ей уже почти не больно, и она вполне может перемещаться в пространстве. Настроение у нее было просто ужасное, она совершенно подавлена, однако плакать ей уже не хотелось. Ну зачем он с ней так поступил? Скорее всего, ему никто никогда не отказывал, а если кто-то не хотел — он делал именно так. Удивительно, что он еще на свободе. Кстати, не подать ли на него в суд?