В гостиной Ольга Николаевна снова заговорила о Дмитрии. Голос сделался мечтательным, с едва заметной тенью упрёка.
— Вот бы он сейчас был здесь… Он бы всё устроил, нашёл нужные слова, помог каждому.
Взгляд её скользнул по комнате и задержался на Александре. Сравнение было слишком явным. Александр уловил это, выпрямился и без слов вышел в коридор, не желая продолжать немой спор.
Татьяна Игоревна уже собирала свои вещи и легонько подтолкнула Марину.
— Пойдём, доченька. Ты устала. Завтра надо быть свежей.
Марина поднялась. Тело словно налилось свинцом. На пороге она оглянулась. Кто-то громко сокрушался, кто-то молчал, кто-то уже торопился домой. Каждый проживал утрату по-своему. Её собственное горе будто растворилось в общей массе приличий и дежурных слов. В коридоре Марина машинально провела пальцем по бледной полоске на безымянном пальце, следу от кольца и поймала себя на том, что вновь прикусила внутреннюю сторону щеки.
В ту ночь, когда погиб Дима, она набрала номер матери. Пальцы дрожали, сердце стучало где-то в горле, но тянуть было нельзя.
— Алло, — сонно и раздражённо откликнулась Татьяна Игоревна. — Марин, что случилось. Почему так поздно.
Марина закрыла глаза. Слова всё равно прозвучали чужим, плоским голосом.
— Мама… Димы больше нет. Он погиб.
Пауза на другом конце тянулась мучительно долго. Потом прозвучал резкий вдох, и слова посыпались скороговоркой.
— Господи… Как это нет. Что ты говоришь. Вот беда… Такая надежда была, всё так хорошо складывалось… Думала, ты наконец обустроишься, а теперь что. Всё сначала… Ты держись, конечно, но что мы теперь будем делать. Я всем рассказывала, какой у тебя муж, все завидовали…
Марина почувствовала, как внутри всё сжалось, будто пустая банка зазвенела от чужой, не её боли.
— Мама, мне очень плохо, — прошептала она.
— Плохо… — откликнулась Татьяна, и в голосе было больше сожаления о несбывшемся, чем тепла. — Главное держись. И, пожалуйста, не вздумай кому-нибудь что-то рассказывать лишнее про их семью. И не плачь. Завтра придётся всем показываться, лицо береги.
Где-то между этими фразами Марина поняла, мать оплакивает не мужа дочери и не её боль, только свою сорвавшуюся надежду. Мысли матери становились всё громче, мельчали в советах, сливались в гул. Марина смотрела в темноту и думала одно. Похоже, теперь она совсем одна.
Ночь была такой тихой, что в гостиной слышно, как часы отмеряют минуты одиночества. Лежа в постели, Марина уловила знакомый пустой спазм в животе. За весь день она не съела ни крошки. Накинув кардиган, босиком прошла по коридору. Лунный свет заливал кухню, превращая привычные предметы в мягкие серебристые силуэты. Включать свет не хотелось.
В холодильнике нашёлся завёрнутый в плёнку пирог. Она отщипнула кусок прямо руками. Холодная, сочная корица вдруг показалась почти роскошью. Нащупала лимон, залила кипятком. Движения были автоматическими, как ночной ритуал. Села на пол, облокотившись о кухонный остров, и ела торопливо, с набитыми щеками, глядя, как лунный блик дрожит на стене. На минуту стало легче.
Наверху послышались неторопливые шаги. Скрипнула лестница. Дверь кухни приоткрылась. В проёме возник Александр, треники, старая футболка, растрёпанные волосы, вид человека, уверенного, что в этот час дом принадлежит только ему. Он зевнул, подошёл к холодильнику и, не оборачиваясь, пробормотал вполголоса.
— Чем угощают приличных людей ночью. Рыбный салат… вчерашний оливье… Сыр в два часа, смело.
Марина едва сдержала смешок. Он уже захлопывал дверцу, когда краем глаза заметил тёмный силуэт у пола, отражение глаз, и вздрогнул так, что чуть не уронил банку с огурцами.
— Мать честная… Тут домовой.
— Тс-с, — выдохнула Марина, прижимая тарелку к груди. — Здесь все свои.
— Марина, — он прищурился. — Я уж подумал, у меня галлюцинации.
— Не пугайся, — промычала она сквозь пирог. — Просто очень голодная.
Александр перевёл дух и прислонился к холодильнику.
— Предупреждать надо. Я чуть инфаркт не получил.
— Нельзя предупреждать, — кивнула она серьёзно. — Это тайная вечеринка для отчаявшихся.