Каждое утро начиналось с обещания, «Сегодня». И каждую ночь она ложилась с чувством вины и пустотой в груди, потому что снова промолчала. Слово завтра стало её спасением и её же ловушкой.
Когда Даниэль вернулся из командировки, она заметила, что он изменился. Уставший, какой-то осунувшийся. В коридоре пахло самолётом, кофе и чужими кондиционерами, пропитавшими его одежду. Он снял пиджак прямо на ходу, расстёгивал ворот рубашки, пока одной рукой вытаскивал из сумки коробку конфет. Подал её ей, почти не глядя, поцеловал в щёку, будто делал привычное, механическое движение.
— Держи, — пробормотал он. — В аэропорту купил.
Она машинально взяла коробку, кивнула, а в горле встал ком. Слов не нашлось, только благодарная улыбка, которая тоже вышла какой-то натянутой. Они поужинали молча. Вернее, говорил в основном он, пересказывал встречи с партнёрами, вспоминал забавные детали поездки. Она кивала, но каждый раз ловила себя на том, что не слышит смысла слов. Голову занимали только мысли, что нужно сказать сейчас. Пока он дома. Пока он спокоен. Но когда он поднял глаза на неё, улыбнулся чуть устало и сказал, что друзья позвали на вечер, у неё вырвалось.
— Может, не пойдём?
Она хотела добавить мне надо поговорить, но слова застряли. Он остановился в дверях ванной, закатывая рукава перед зеркалом, и обернулся. Лицо было усталым, но решительным.
— Просто поехали, — сказал он негромко, но так, будто не оставлял места для возражений. — Без «надо». Я сам еле стою на ногах. Но я не хочу сегодня тишины и серьёзных разговоров. Хочу… ну, просто почувствовать, что живу.
Он говорил без наигранности, глядя прямо. И Марина поняла, что именно сегодня, точно не время. Что любое её слово будет воспринято как удар по его усталости. И снова согласилась, почти шепотом.
— Ладно.
С этого «ладно» всё и началось. Она пошла в спальню выбирать платье, но, глядя на шкаф, никак не могла решить, что надеть. Хотелось спрятаться, раствориться в толпе и при этом выглядеть так, будто у неё всё под контролем. Она выбрала простое чёрное платье, дополнила его шарфом и аккуратным макияжем. Долго смотрела на себя в зеркало, лицо казалось спокойным, но глаза выдавали напряжение. И всё равно она надела пальто и вышла вслед за Даниэлем, будто чувствовала, вечер всё равно не позволит ей спрятаться.
Место действительно напоминало сцены из глянцевых сериалов. Бывший заводской цех на окраине Бруклина превратили в модное арт-пространство, бетонные стены, следы ржавых заклёпок, железные балки под потолком и старые рельсы, уходящие в пол и никуда. Когда-то здесь гремели вагоны со сталью, теперь же гремели басы и шаги танцующих. На стенах видеоинсталляции, бессвязные фрагменты лиц, огня, слов, сменяющихся каждую минуту. В воздухе пахло табаком, вином и дорогим парфюмом, смешанным с сыростью старого здания.
Музыка била в грудь, не давала думать , только чувствовать. Тёплый, приглушённый свет резал пространство на пятна, в которых люди казались то фигурками из витрины, то масками.
Толпа была самой разной, мужчины в дорогих пиджаках и кроссовках, женщины с ярко окрашенными волосами, блестящими серьгами, кружевными топами поверх кожаных курток. Кто-то с бокалом шампанского смеялся так, будто смеялся за пятерых, кто-то дымил в углу электронкой. Пары держались друг за друга, компании носились от барной стойки к танцполу.
Марина чувствовала себя выброшенной в океан. Вокруг всё слишком громко, слишком навязчиво. Она улыбалась, но внутри тонула в усталости. Даниэль держал её за талию почти всё время. Рука его не отпускала её, словно он боялся, что она растворится в этой толпе. Иногда он прижимал её к себе ближе, иногда целовал в висок, представлял знакомым громко и без стеснения.
— Это Марина. Моя Марина. Художник с потрясающим вкусом.
Он говорил это уверенно, словно ставил печать на каждом слове. И каждый раз, когда произносил «моя», её тело чуть сжималось, будто это слово было слишком тесным. Марина понимала, что он делает это не просто так. Он чувствовал, что между ними есть разрыв, даже если она молчала. И он действовал, обнимал дольше, целовал при всех, смелее шутил, громче смеялся. Как будто если достаточно раз показать, что всё под контролем, так оно и будет. Но этот контроль ощущался как маска. Словно он защищался от неё, от себя, от того, что они оба знали, но не произносили.