— Просто заезжай, — повторила она мягко, но настойчиво. — Пожалуйста.
Когда он приехал, она уже ждала его на улице с большой плетёной корзиной в руках. Она молча села в машину и назвала адрес галереи.
— В галерею? Зачем? — он удивлённо посмотрел на неё.
— Увидишь. Просто вези.
В пустом, гулком зале галереи было темно. Только её росписи на стенах слабо угадывались в свете уличных фонарей. Марина достала из корзины несколько свечей, расставила их на полу, и зажгла. Мягкий, тёплый свет заплясал по стенам, превращая строительную площадку в сказочное, таинственное пространство. Затем она достала тарелки, вилки, термос с чаем и, наконец, главный экспонат, румяный, ещё тёплый яблочный штрудель.
Саша стоял посреди зала и смотрел на всё это, не в силах вымолвить ни слова.
— Это… — начала она, чувствуя, как волнение подступает к горлу. —… я подумала, что тебе нужно что-то, что пахнет домом. Настоящим домом.
Она отрезала кусок штруделя и протянула ему на тарелке. Он медленно взял его. Он посмотрел на золотистую корочку, на ароматную начинку, и Марина увидела, как его глаза увлажнились. Он сделал шаг к ней, поставил тарелку на ближайший ящик и просто притянул её к себе, крепко-крепко обнимая.
— Как ты узнала? — прошептал он, его голос дрогнул.
— Ты сам рассказал, — ответила она, обнимая его в ответ. — Я просто слушала.
Он отстранился, взял её лицо в ладони и посмотрел на неё так, как будто видел впервые. В его взгляде было столько нежности, удивления и благодарности, что у неё самой защемило сердце.
— Знаешь, — сказал он хрипло, — я всю жизнь пытался доказать отцу, что еда это серьёзно. Что это тоже бизнес, тоже искусство. А ты… ты просто показала мне, что это любовь.
Он несколько секунд молчал, а потом тихо рассмеялся, утыкаясь лбом ей в плечо. Смех был немного сдавленным, будто прорывался сквозь долго сдерживаемые эмоции. Марина почувствовала, как его плечи дрожат.
— Ну всё, не плачь, а то штукатурку на моей новой стене размочишь, — проворчала она, мягко поглаживая его по спине.
Он поднял голову, на глазах действительно блестели слёзы, но он уже улыбался.
— Это стратегические слёзы, — заявил он с максимально серьёзным видом. — Я проверяю качество твоей работы на влагоустойчивость. Пока что держится. Можешь гордиться.
Марина фыркнула и легонько стукнула его кулаком в плечо.
— Идиот. Я тут, значит, душу вкладывала, пекла, старалась, а он мне про влагоустойчивость.
— Так в этом и есть душа! — он подцепил вилкой ещё один кусочек штруделя. — По-настояшему душевные вещи должны выдерживать мужские слёзы, потопы и споры об ананасах в пицце. Это, считай, высший знак качества. Твой штрудель его прошёл. И ты тоже.
Они сидели на полу посреди её незаконченной вселенной, ели его детство и смеялись. В этом смехе не было ни игры, ни страсти. В нём было что-то гораздо большее, лёгкость и доверие. Он больше не был её спасателем, а она — его проектом по спасению. Они были просто Сашей и Мариной, которые едят пирог на полу в пустой галерее и понимают, что их собственная история только начинается.
— Значит, теперь моя очередь тебя поддерживать, пока ты воюешь со своими бюрократическими ракетами? — спросила она, убирая пустые тарелки обратно в корзину.
— Считай это нашим первым совместным проектом, — кивнул он, помогая ей. — Проект «Как не сойти с ума в Нью-Йорке». Судя по всему, у нас есть все шансы на успех.
День открытия выставки был похож на яркий, лихорадочный сон. Галерея «Перспектива» гудела, как растревоженный улей. Воздух, ещё вчера пахнувший краской и растворителем, теперь был пропитан сложным букетом дорогих духов, шампанского и едва уловимым запахом успеха. Мягкий свет софитов выхватывал из полумрака её работы, огромные, расписанные вручную панно, которые превращали холодные белые стены в живой, дышащий мир. Люди, критики в строгих очках, богемные художники в немыслимых нарядах, солидные коллекционеры перетекали из зала в зал, останавливались, прищуривались, обсуждали что-то вполголоса. И всё это было о ней. О её работе.
Марина стояла рядом с Анной, вежливо улыбалась, отвечала на вопросы и чувствовала себя немного не в своём теле. Она была одета в простое, но элегантное тёмно-синее платье, которое выгодно подчёркивало её светлые волосы. Она держала в руке бокал шампанского, но почти к нему не притрагивалась. Нервное возбуждение было сильнее любого алкоголя. К ней подходили, жали руку, говорили комплименты. Она кивала, благодарила, но внутри всё ещё жила маленькая испуганная девочка, которая боялась, что вот-сейчас кто-нибудь подойдёт и скажет: «А мы всё поняли. Вы самозванка. Уходите». Но никто не говорил. Наоборот, пожилой критик из известного арт-журнала долго рассуждал о «неожиданной глубине и лиричности её палитры», а молодая пара, владеющая сетью бутиков, уже на ходу предлагала ей новый проект.