— Хватит!
Они оба вздрогнули.
— Сколько можно меня давить? Я всю жизнь молчала, терпела… и к чему это привело? Диме я была нужна только для галочки, вам, только для удобства. И я не обязана слушать, как вы снова пытаетесь сломать меня, как когда-то это делал ваш сын.
Она шагнула к двери, распахнула её настежь и резко указала в сторону выхода.
— Вон. Сейчас же.
Тишина повисла тяжёлая, но Марина больше не прятала глаза. Это был её дом, и она не собиралась отдавать его вместе со своим правом на собственное слово.
Прошло два с половиной года. Нью-Йорк встречал её привычным шумом улиц и запахом кофе, который тянулся от каждой витрины. Марина вышла из метро, поправила шарф и остановилась у газетного киоска. Быстро пролистала стопку журналов, выбрала тот, что нужен для работы, и спрятала его в сумку. Она шагала дальше по улице, где витрины кондитерских блестели в утреннем солнце. За стеклом продавцы выставляли подносы с тарталетками и яркими куличиками к Пасхе, поправляли свежие ценники. В толпе её можно было и не заметить, лёгкое светло-бежевое пальто, волосы уложены волнами, в руках папка с эскизами. Но именно сейчас, в апреле, когда город будто встряхивался после долгой зимы, Марина тоже чувствовала себя по-новому. В её походке появилась свобода, на лице уверенность, которой прежде не было.
Она теперь работала оформителем, художником для маленьких магазинов и кафе. Могла придумать вывеску, разрисовать стену, оформить меню так, чтобы даже прохожий, не собирающийся есть, всё равно задержался у двери. Работа была разной, но в ней Марина находила то, чего ей так не хватало раньше, ощущение, что её руки и её взгляд делают этот огромный город хоть немного красивее.
Марина свернула на соседнюю улицу, где у перекрёстка стояло маленькое кафе с зелёной вывеской. Сквозь прозрачные окна было видно, как бариста протирал стойку и раскладывал свежие круассаны. На дверях висел плакат с надписью «Spring Menu», но витрина ещё пустовала. Именно этим и предстояло заняться Марине.
Она вошла внутрь, и колокольчик мягко звякнул. В кафе пахло свежемолотым кофе и ванилью. Из-за стойки вышла хозяйка, невысокая женщина в ярком свитере. Увидев Марину с папкой в руках, оживлённо махнула ей.
— О, вы как раз вовремя! Я так жду, что вы покажете. Мы хотим, чтобы весна чувствовалась прямо отсюда, с порога.
Марина улыбнулась, села за ближайший столик и достала эскизы. Лёгкие линии, цветы сакуры, жёлтые нарциссы, струящиеся ленты, словно ветер играет ими. Хозяйка ахнула, прижимая ладонь к груди.
— Вот именно так я и представляла. Уютно и ярко, без лишней помпезности. Люди должны идти мимо и улыбаться.
Они наклонились над листами, обсуждая цвета, детали, размеры. Марина делала пометки в блокноте, привычно уточняя, где нужны дополнительные материалы. В этот момент она ощущала себя на своём месте, человеком, который умеет создавать красоту и делает это для себя и других.
После встречи с заказчицей Марина вышла на улицу и, прижимая к себе папку с эскизами, направилась к станции метро. Вечерний Нью-Йорк гудел вокруг, прохожие торопились домой, такси сигналили, а витрины магазинов манили светом. Она спустилась вниз по лестнице, сквозняк подземки ударил в лицо, и Марина машинально пригладила волосы.
В вагоне она устроилась у двери и, глядя в отражение мутного стекла, достала из сумочки маленькое зеркальце. Быстрым движением поправила тушь, добавила чуть блеска на губы. Это было почти ритуалом, она делала это не ради толпы вокруг, а ради предстоящей встречи. Поезд прибыл, и Марина поднялась наверх, у входа в маленькое кафе её ждал мужчина, высокий, светловолосый американец в пальто. Он помахал рукой и улыбнулся, и в памяти всплыло, именно он несколько месяцев назад впервые подошёл к ней после работы, попросив оформить вывеску для своего книжного магазина. С того дня они иногда созванивались, то по делу, то просто так.
Марина улыбнулась в ответ и ускорила шаг.
— Прости, что задержалась, — сказала она, подходя ближе.
Он отмахнулся, глядя на неё с теплом.
— Всё в порядке.
И тут Марина поймала себя на мысли, что ещё пару лет назад она даже не позволила бы себе так легко принять чужое внимание. Они уселись за маленький столик у окна. Разговор сразу пошёл легко: он рассказывал про книжный магазин, про то, как нелегко удерживать покупателей в век интернета, но всё равно приятно видеть, когда люди листают бумажные книги.
Они сидели у окна в маленьком кафе, на столе оставались два кусочка морковного торта и почти пустые чашки.
— У нас в университете была одна преподавательница, — начала Марина, улыбаясь. — Она всегда говорила: «Если студент не понимает намёков, лучше сразу выдать шпаргалку».
— Шпаргалка? — уточнил Дэниел, слегка приподняв брови.
— Да, именно, — кивнула Марина. — Но понимаешь, у нас это не просто бумажка, это целый ритуал. Сидишь, пишешь мелким почерком, потом прячешь…
Он покачал головой.
— Звучит как, что-то не легальное, — сказал он.
— У нас половина школьных историй на этом держится, — засмеялась Марина, но смех быстро сошёл на нет, когда она заметила, что он не разделяет её веселья.
— В Америке, если списываешь, тебя просто выгоняют, — пояснил он.
Она пожала плечами.
— Да уж, у нас тоже… но всё равно каждый пробовал.
Он посмотрел на неё так, будто совсем не понял, что в этом может быть смешного.
Потом уже Дэниел рассказывал про бейсбол, про драматичную игру своей любимой команды. Марина слушала, но в какой-то момент переспросила.
— Подожди… девять иннингов? Это как девять жизней у кота?
Он рассмеялся.
— Нет, нет, — по-английски сказал он, махнув рукой. — Это просто девять частей игры.
— Всё равно ничего не поняла, — Марина скривилась. — У нас бейсбол, это что-то из фильмов. Поп-корн, жвачка и школьные американцы в бейсболках.
— Но это же традиция, — оживился он. — Игра с душой.
Марина кивнула, но почувствовала, что снова где-то мимо.
И так весь вечер, то её шутка про старую советскую рекламу, которую он не понял, то его рассказ про колледжные вечеринки, от которых у неё оставалось лишь вежливое «Ага». Разговор вёлся на английском, и от этого иногда между ними появлялась лёгкая заминка: мысль, которая по-русски звучала бы остро и метко, на английском становилась сухой и плоской. Напряжение было лёгким, вроде бы не мешало, но где-то внутри напоминало, они разные. Когда они вышли на улицу, вечерний Нью-Йорк шумел огнями, такси сигналили на перекрёстках, воздух был полон весенней сырости и звуков. Он предложил пройтись, и Марина согласилась. Они шли рядом, он что-то рассказывал, но она ловила себя на том, что в его словах нет той глубины, к которой привыкла. Всё вроде бы правильно, но как будто не задевает за живое.
У подъезда он легко обнял её и поцеловал. Поцелуй был мягкий, спокойный, без напряжения. Она ответила, но внутри у неё было странное ощущение, будто всё слишком ровно, без тех искр, к которым она когда-то привыкла.
— Спасибо тебе, — сказал он, наклоняясь чуть ближе. — Было приятно.
—Приятно, — повторила Марина, улыбнувшись. Но внутри она почувствовала, что это слово звучит слишком плоско для того, чего ей хотелось бы.
Они попрощались, он ушёл, а она ещё долго стояла у двери, думая, почему лёгкая улыбка на губах оставляет ощущение не тепла, а пустоты.
Поднявшись домой, Марина сняла пальто, опустилась в кресло и достала из сумки блокнот. Она ещё чувствовала вкус его вина на губах, но мысли были о другом. Она смотрела в окно на огни города и пыталась себя убедить:
Ничего страшного. Просто у нас разный культурный багаж. Он американец, я другая. Иногда мы не понимаем шутки друг друга, и это нормально. Это не преграда. Может, даже наоборот, интересно.