Марина вновь расправила спину, нацепила ту самую ровную улыбку, и, встретившись взглядом с Александром, она поняла, кто-то в этом доме тоже видит всю фальшь этого спектакля.
В разгар застолья, когда звон бокалов заглушал шёпоты, а лица за столом уже немного раскраснелись от вина и усталости, Ольга Николаевна встала с торца стола, слегка придерживая спинку стула. В её движениях чувствовалась королева семейного бала, даже в трауре. Она подала знак, тишина зазвенела над блюдами, и все взгляды обернулись к ней.
— Дорогие друзья, родные, — начала она, сдерживая дрожь в голосе, — спасибо, что сегодня с нами. Мне очень хочется вспомнить Дмитрия… моего мальчика. — Она сделала паузу, неуверенно улыбнулась, оглядела гостей, кто-то вытирал глаза, кто-то уже готовил слова поддержки. — Дмитрий был не просто сыном, он был моей гордостью. С малых лет он был особенным, спокойный, рассудительный, надёжный. Я всегда знала, что на него можно опереться. Он рано стал взрослым… Помню, как впервые повёл меня за руку через парк после уроков, "Не бойся, мама, я рядом", так сказал. — Она рассмеялась сквозь слёзы, и кто-то поддержал её тихим вздохом. — Он был внимательным, не любил громких слов. Не требовал похвалы, но всегда помогал мне, и отцу, и Марине, — Ольга кивнула в её сторону, — и всем, кто был рядом. Он был добрым, даже когда казался строгим… Когда он выбирал спутницу жизни, я знала, моя Марина станет для него опорой, и он для неё тоже.
Она на секунду задержалась, взгляд её стал чуть строже, будто напоминая себе о силе.
— Спасибо тебе, Дима, за всё, что сделал для нас, для семьи, для этого дома. — Ольга Николаевна вытерла слезу.
Гости вторили тосту одобрительными словами, в воздухе витал запах цветов, мясных блюд, свежей выпечки и что-то совсем неуловимое, почти неуловимое, что всегда остаётся на таких семейных торжествах, дух прошлого, светлого, каким его хочет помнить мать.
Марина кивнула, склонив голову, и в момент, пока внимание было приковано к Ольге Николаевне, она тихо встала из-за стола и вышла в соседнюю комнату. Сердце билось учащённо, в висках звенела усталость, а в голове вспыхивал старый, тёплый, почти забытый свет.
...Октябрь. Десять лет назад. Университетский двор…
Марина стояла у лестницы, прижимая к груди тетрадь и шарф. Осенний ветер играл с её волосами, листья метались по ступеням, в небе застряла поздняя голубизна. Она как раз сдала последний экзамен, и ощущение свободы было такое редкое, будто впереди целый новый мир.
Из дверей вышел молодой мужчина в светлом пальто, с аккуратной стрижкой и спокойным взглядом. Он стоял на ступенях, держал в руках телефон и, кажется, искал кого-то глазами.
Марина чуть улыбнулась, спускаясь по лестнице, и вдруг шарф выскользнул у неё из рук, слетел прямо к ногам незнакомца. Тот наклонился, поднял шарф и, протянув его, встретился с ней взглядом. Глаза у него были ясные, спокойные.
— Ваш? — спросил он, чуть улыбнувшись.
— Мой… спасибо, — Марина чуть покраснела, невольно задержав дыхание.
— Знаете, — сказал он, — у вас очень тёплый цвет волос. Они как эти листья, — он поднёс к ней жёлтый клён, который подобрал по пути.
— Спасибо, — улыбнулась она, уже не стесняясь. — Вы здесь учитесь?
— Недавно закончил, — кивнул он. — Дмитрий.—Он протянул ей руку.
— Марина, — ответила она, слабо пожимая его пальцы.
На секунду они оба замолчали, слушая, как за спиной университет шумит, смеётся, кто-то зовёт друзей на кофе. Дмитрий первым нарушил паузу.
— Я тут часто бываю… Осталась какая-то привычка, возвращаться туда, где хорошо. — Он посмотрел на небо, на здание, потом снова на Марину. — Может, выпьем кофе? У меня теперь повод, — он улыбнулся чуть шире, показывая ей лист и шарф. — Или вы спешите?
— Нет, я свободна, — ответила Марина, удивлённая и радостная одновременно. — Только… я не люблю кофе. Может, чай?
— Чай так чай, — согласился Дмитрий. — Главное, чтобы с хорошей компанией.
Они пошли вместе через двор, болтая о погоде, о книгах, о планах на жизнь. Он был внимателен, говорил негромко, иногда сбивался на истории из детства. Она рассказывала про любимые фильмы, про мечты, про то, как хочет путешествовать и рисовать.
— А, так ты любишь рисовать? — спросил он, когда они устроились за столиком у окна маленького кафе.
— Очень, — ответила Марина, — только времени почти не остаётся…
— Надо это исправить, — сказал он твёрдо, — если тебе что-то нравится, это должно быть в твоей жизни.
Он смотрел на неё честно, прямо, и ей вдруг показалось, что с этим человеком возможно всё, главное, чтобы он был рядом.
— Ты очень… светлая, — сказал он в какой-то момент. — Вокруг тебя спокойно.
Марина засмеялась, не веря, что всё происходит на самом деле.
— Ты первый, кто так говорит. Обычно считают меня слишком тихой.
— Тихие люди самые сильные, — ответил Дмитрий, — только об этом знают не все.
Так начиналось что-то новое. С чашки чая, с листа клёна, с чистого взгляда, который запомнился навсегда.
Марина очнулась, стоя у окна уже нынешнего дома, где за стеклом шумели гости и раздавались тосты. Она держала в руках не шарф, а кусочек салфетки с рисунком. Сердце билось ровнее, но где-то глубоко жила грусть, всё, что начиналось с такой честной и светлой простоты, ушло в тень за спинами тех, кто сегодня праздновал не столько память, сколько собственную важность.
Она вздохнула, где-то внутри у неё остался тот первый осенний свет и парень с клёном в руках, но пришлось снова надеть лицо идеальной вдовы, выбросила скомканную салфетку и выскользнула из дома, словно боялась, что за ней кто-то наблюдает. Тёплый воздух двора пах осенней сыростью и тлеющими листьями. За спиной доносились обрывки тостов, смех и чьи-то громкие голоса, всё это звучало слишком живым для сегодняшнего дня.
Она прошла по аллее вдоль дома и нырнула между кустами, в дальнем углу сада стоял старый деревянный домик, когда-то покрашенный зелёной краской, но теперь облупившийся и потемневший от времени. Детский штаб, построенный для двух братьев, чтобы они росли вместе, играли, строили свой мир. Марина помнила, как Дмитрий однажды с насмешкой рассказывал ей, что «этот шалаш, был родительской попыткой сделать из нас команду», а получилось два одиночества, разделённых тонкой фанерой.
Она присела на деревянный порожек, вынула из кармана пачку сигарет, чиркнула зажигалкой и жадно затянулась. Никто не видел, никто не осудит. На секунду показалось, что она снова студентка, чуть дерзкая, независимая, ещё до всего этого прилизано-правильного взрослого театра. Дым щипал глаза.
Марина посмотрела на вечернее небо сквозь прореху в ветвях.
Время уходить, — подумала она, — всё уже давно кончилось, просто я не решалась это признать.
Она смахнула пепел на траву и почувствовала за спиной чьё-то присутствие. На секунду замерла, не хотелось быть уличённой в своём маленьком бегстве. Ожидала услышать резкий голос Ольги Николаевны или, хуже того, приторную заботу Татьяны Игоревны. Вместо этого раздался тихий, хрипловатый голос.
— Одолжишь сигаретку?
Марина вздрогнула и обернулась, за её спиной стоял Александр. Он не выглядел сердитым или осуждающим, наоборот, в его глазах была усталая ирония.
Он протянул ладонь, взял сигарету. Александр забрался внутрь и прислонился к стенке, вытянув ноги.
— Хорошее место, — негромко сказал он, оглядывая потемневшие доски. — Помню, как отец велел нам с Димой строить этот домик: «подружитесь, будет у вас свой штаб».—Он усмехнулся. — Только вот у каждого был свой угол, и свои секреты.
Он курил медленно, привычно, и казался совершенно спокойным, как будто был здесь всегда. Марина молчала, следя за струйкой дыма. Теперь в этом тесном пространстве ей было не так одиноко, и не хотелось сразу возвращаться в дом.
— Ты правда думаешь, что это место когда-нибудь станет настоящим домом? — спросила она тихо, не ожидая ответа.