— Мы слишком поздно встретились снова, — произнесла она наконец.
— Или слишком рано, — возразил он, и в голосе прозвучала лёгкая, горькая усмешка.
Они пошли обратно к оживлённой улице, но шаги давались тяжело. Воздух был густым от недосказанности. Каждый хотел продлить момент, каждый боялся его. Холодный уличный свет ложился на лица резкими тенями. Саша чуть подался к ней и будто случайно коснулся кончиком пальца её руки. Лёгкое прикосновение и в нём чувствовалось куда больше, чем он себе позволял показать. Хотелось сжать ладонь, прижать её к себе, но он боялся сорваться и сделать шаг, за который не будет прощения.
Марина не отдёрнула руку. Более того, сделала едва заметный шаг ближе, так, что воздух между ними словно загустел. Несколько секунд они молчали, и тишина звенела куда громче, чем музыка за дверью.
— Знаешь, — тихо заговорил Саша, голос будто дрогнул, — я больше всего жалею о том, что потерял эти два года. Всё это время мы могли… но, — он чуть усмехнулся, опустив глаза, — просить тебя ждать было бы дикой самонадеянностью. Я уехал, ты осталась, у нас свои дороги.
Марина сжала губы, будто боялась, что голос её выдаст. Она смотрела на него пристально, в глазах блеснули слёзы.
— Ты правда думаешь, что всё это можно было просто забыть? — её голос дрогнул. — Что вот так… взять и жить дальше, будто ничего не было? Я старалась. Но… — она замолчала и резко отвернулась, слёзы потекли быстрее.
— Марин… — Саша потянулся к ней ближе, но не решился сразу обнять. — Я ведь чувствую это. Ты всё ещё…
Она резко вскинула на него глаза, уже мокрые, полные боли.
— Люблю тебя. — выдохнула она, и слова прозвучали почти как крик. — Но я не могу так. Понимаешь? Не могу разрушать всё вокруг. Даниэль… он хороший человек, он ни в чём не виноват. А твоя девушка… я видела, какая она светлая. Как я могу? Как я имею право это разрушить?
Саша сжал челюсти, в его лице мелькнула боль, которую он пытался скрыть, но не смог. Он шагнул ближе, коснулся её плеч, словно хотел удержать от падения.
— Не говори так, — его голос был низким и хриплым. — Ты не разрушитель, Марин. Всё, что мы чувствуем, не может быть преступлением.
— Может! — перебила она, и голос сорвался, переходя почти в рыдание. — Потому что я сама так чувствую! У меня будто две жизни на плечах. Я не хочу быть как Дима… я не хочу предавать, не хочу ломать. Я слишком хорошо знаю, что это значит.
Слёзы катились по её щекам, она не пыталась их скрыть. Её пальцы дрожали, и она в отчаянии закрыла лицо ладонями. Саша осторожно убрал руки с её плеч, словно не смел прикасаться больше, но тут же, не выдержав, снова притянул её ближе, уже не думая о том, кто может увидеть.
— Тише, пожалуйста, — его голос был полон тревоги и нежности. — Ты думаешь о них, но ты никогда не думаешь о себе. А я вижу, как это тебя рвёт изнутри.
— Не дави на меня! — вскрикнула Марина и всхлипнула ещё сильнее. — Ты не понимаешь… каждое твоё слово будто прибивает меня к полу. Я и так разрываюсь. Я и так знаю, что люблю тебя больше жизни, но через это я переступить не смогу.
Саша закрыл глаза, глубоко вдохнул, пытаясь справиться с собственными чувствами. Но видя, как она плачет, как дрожит, как закрывает ладонями лицо, он уже не мог сохранять маску спокойствия. Он взял её за руки, мягко отвёл их от лица и посмотрел прямо в глаза.
— Я не прошу. Я не требую, Марин. Но знай, что я чувствую то же самое. Эти два года… я пытался забыть. Не получилось. И теперь, когда ты рядом, я вижу, что и у тебя не получилось.
Марина зажмурилась, головой качнула отрицательно, слёзы текли по щекам.
— Тем хуже… — прошептала она. — Тем хуже, потому что я всё понимаю, но всё равно не могу.
Она плакала уже в полный голос, надрывно, будто из неё вырывали самое сердце. Саша крепче сжал её ладони, прижимая их к своей груди, и искал слова, которые могли бы облегчить её боль. Но каждая попытка, каждое «я с тобой» или «мы справимся» лишь сильнее давила на её совесть. Марина рыдала ещё сильнее, с каждым его словом, потому что он дорог ей до безумия. Слёзы катились по щекам, но она уже не пыталась их остановить. Саша держал её ладони у себя на груди, его пальцы крепко, почти болезненно сжимали её, словно он боялся, что стоит отпустить и она исчезнет. Они стояли так несколько секунд, и время будто застыло.
Марина первой заговорила, голос был хриплым от рыданий.
— Мы сказали всё, что могли. Но дальше… я не знаю, что дальше.
Саша опустил взгляд, дыхание сбилось.
— Я тоже не знаю.
Он провёл пальцем по её ладони, словно хотел запомнить каждую её линию. Слишком медленно отпустил, будто проверяя, не удержит ли она его сама. Но Марина не удержала.
Она вытерла слёзы тыльной стороной руки и отвела взгляд.
— Наверное, сейчас правильнее ничего не решать.
— Наверное, — согласился он, но в голосе звучала такая усталость, что Марине стало страшно.
Марина шагнула в сторону, словно вырываясь из этого магнитного поля. Саша смотрел ей вслед, но не остановил.
— До встречи, — сказала она тихо, не оборачиваясь.
— До встречи, — так же тихо ответил он.
И каждый пошёл своей дорогой.
Глава 12.
Марина вернулась домой ближе к полуночи. Квартира встретила её пустотой, но на этот раз тишина не казалась спасением, скорее наказанием. Она скинула туфли прямо в коридоре, прошла на кухню и включила свет. Отражение в окне показалось чужим, опухшие глаза, испачканная тушь на веках, смятая блузка. Она налила себе воды, но рука дрожала, и половина расплескалась на стол. Села, уставилась в пустоту. Мысли не давали покоя, лицо Саши, его голос, пальцы, сжимающие её ладонь. В груди всё ещё отдавало его теплом, хотя рядом его уже не было.
Ты любишь его, и он любит тебя, — повторялось в голове, но сразу же поднимался другой голос. Ты разрушишь чужую жизнь, если посмеешь. И это было невыносимо.
Она пошла в ванную, умыться ледяной водой. Но слёзы всё равно катились, она села прямо на пол, прижав колени к груди, и плакала до тех пор, пока не почувствовала полное истощение. Потом поднялась, накинула халат и легла, но сон так и не пришёл. Лежала с открытыми глазами, слушая, как за окном до утра гудят машины.
Саша в ту же ночь не пошёл сразу домой. Он вышел на улицу, шёл без направления по холодному ночному Нью-Йорку. Город шумел, огни мигали, но он ничего не замечал. Внутри было чувство потери, такое, которое невозможно объяснить.
Он дошёл обратно до набережной, сел на скамейку и долго смотрел на воду. Достав телефон, разблокировал экран. Несколько раз пролистал контакты, остановился на «Марина». Пальцы зависли над кнопкой, но он так и не написал. Закурил, хотя давно бросил. Окурок обжёг пальцы, но он даже не почувствовал.
Зачем я вообще вернулся? — думал он. — Чтобы убедиться, что всё кончено? Или чтобы снова вляпаться в это безумие?
Ему было плохо и от её слёз, и от собственного бессилия. Он знал, что Марина любит его. Но он так же ясно видел, она никогда не позволит себе шагнуть через совесть. И это убивало сильнее всего. Вернувшись домой под утро, он тихо разделся, лёг рядом со спящей Эмили и понял, что за долгое время чувствует себя чужим в собственной жизни.
Прошло уже несколько недель. Марина пыталась жить так, будто ничего особенного не случилось. Утром она вставала, шла по своим проектам, встречалась с заказчиками, по вечерам сидела в кафе с Даниэлем или его знакомыми. Всё выглядело правильно и упорядоченно. Телефон стал почти её врагом. Каждый раз, когда экран загорался от уведомления, сердце замирало в надежде, что это он. И всякий раз разочарование приносило горечь, когда оказывалось, что это сообщение от коллеги или рассылка о скидках в супермаркете. Но однажды ночью экран вспыхнул иначе. Простое сообщение от незнакомого номера, но она сразу поняла, чьё.
«Ты в порядке?»
Всего три слова. Но они ударили в сердце сильнее, чем если бы он написал признание. Марина сидела в темноте, зажала телефон ладонью, будто боялась, что кто-то увидит. Она долго смотрела на экран, прокручивала в голове десятки вариантов ответа. «Да». «Нет». «Зачем спрашиваешь». «Я скучаю». Но в итоге не написала ничего. Экран погас, и вместе с ним словно погасла её решимость. На следующее утро она стёрла уведомление, будто его никогда не было. Но память уже вцепилась мёртвой хваткой. Она знала, он где-то рядом, он думает о ней. И от этого становилось только мучительнее.