Каждое утро начиналось с обещания, «Сегодня». И каждую ночь она ложилась с чувством вины и пустотой в груди, потому что снова промолчала. Слово завтра стало её спасением и её же ловушкой.
Когда Даниэль вернулся из командировки, она заметила, что он изменился. Уставший, какой-то осунувшийся. В коридоре пахло самолётом, кофе и чужими кондиционерами, пропитавшими его одежду. Он снял пиджак прямо на ходу, расстёгивал ворот рубашки, пока одной рукой вытаскивал из сумки коробку конфет. Подал её ей, почти не глядя, поцеловал в щёку, будто делал привычное, механическое движение.
— Держи, — пробормотал он. — В аэропорту купил.
Она машинально взяла коробку, кивнула, а в горле встал ком. Слов не нашлось, только благодарная улыбка, которая тоже вышла какой-то натянутой. Они поужинали молча. Вернее, говорил в основном он, пересказывал встречи с партнёрами, вспоминал забавные детали поездки. Она кивала, но каждый раз ловила себя на том, что не слышит смысла слов. Голову занимали только мысли, что нужно сказать сейчас. Пока он дома. Пока он спокоен. Но когда он поднял глаза на неё, улыбнулся чуть устало и сказал, что друзья позвали на вечер, у неё вырвалось.
— Может, не пойдём?
Она хотела добавить мне надо поговорить, но слова застряли. Он остановился в дверях ванной, закатывая рукава перед зеркалом, и обернулся. Лицо было усталым, но решительным.
— Просто поехали, — сказал он негромко, но так, будто не оставлял места для возражений. — Без «надо». Я сам еле стою на ногах. Но я не хочу сегодня тишины и серьёзных разговоров. Хочу… ну, просто почувствовать, что живу.
Он говорил без наигранности, глядя прямо. И Марина поняла, что именно сегодня, точно не время. Что любое её слово будет воспринято как удар по его усталости. И снова согласилась, почти шепотом.
— Ладно.
С этого «ладно» всё и началось. Она пошла в спальню выбирать платье, но, глядя на шкаф, никак не могла решить, что надеть. Хотелось спрятаться, раствориться в толпе и при этом выглядеть так, будто у неё всё под контролем. Она выбрала простое чёрное платье, дополнила его шарфом и аккуратным макияжем. Долго смотрела на себя в зеркало, лицо казалось спокойным, но глаза выдавали напряжение. И всё равно она надела пальто и вышла вслед за Даниэлем, будто чувствовала, вечер всё равно не позволит ей спрятаться.
Место действительно напоминало сцены из глянцевых сериалов. Бывший заводской цех на окраине Бруклина превратили в модное арт-пространство, бетонные стены, следы ржавых заклёпок, железные балки под потолком и старые рельсы, уходящие в пол и никуда. Когда-то здесь гремели вагоны со сталью, теперь же гремели басы и шаги танцующих. На стенах видеоинсталляции, бессвязные фрагменты лиц, огня, слов, сменяющихся каждую минуту. В воздухе пахло табаком, вином и дорогим парфюмом, смешанным с сыростью старого здания.
Музыка била в грудь, не давала думать , только чувствовать. Тёплый, приглушённый свет резал пространство на пятна, в которых люди казались то фигурками из витрины, то масками.
Толпа была самой разной, мужчины в дорогих пиджаках и кроссовках, женщины с ярко окрашенными волосами, блестящими серьгами, кружевными топами поверх кожаных курток. Кто-то с бокалом шампанского смеялся так, будто смеялся за пятерых, кто-то дымил в углу электронкой. Пары держались друг за друга, компании носились от барной стойки к танцполу.
Марина чувствовала себя выброшенной в океан. Вокруг всё слишком громко, слишком навязчиво. Она улыбалась, но внутри тонула в усталости. Даниэль держал её за талию почти всё время. Рука его не отпускала её, словно он боялся, что она растворится в этой толпе. Иногда он прижимал её к себе ближе, иногда целовал в висок, представлял знакомым громко и без стеснения.
— Это Марина. Моя Марина. Художник с потрясающим вкусом.
Он говорил это уверенно, словно ставил печать на каждом слове. И каждый раз, когда произносил «моя», её тело чуть сжималось, будто это слово было слишком тесным. Марина понимала, что он делает это не просто так. Он чувствовал, что между ними есть разрыв, даже если она молчала. И он действовал, обнимал дольше, целовал при всех, смелее шутил, громче смеялся. Как будто если достаточно раз показать, что всё под контролем, так оно и будет. Но этот контроль ощущался как маска. Словно он защищался от неё, от себя, от того, что они оба знали, но не произносили.
Она пыталась не замечать. Пила вино, смеялась на чьи-то шутки, кивала новым знакомым, танцевала вместе с Даниэлем. Но каждый раз, когда он обнимал слишком крепко, где-то внутри у неё росло чувство неуместности. Он словно торопился застолбить её, пока кто-то другой не подошёл. И чем больше он проявлял это напоказ, тем сильнее Марина ощущала внутри холод. Как будто он сам себе доказывал, что всё на месте. Что она его. Что прошлое, о котором он догадывался, не имеет значения.
Марина отошла к бару, много дыма и тепло от танцующих, удушало. Она подняла стакан к губам, но так и не сделала глоток.
Вода плеснулась в прозрачном стекле, отражая красный свет со сцены. Внутри же у неё пересохло так, словно она стояла не в шумном, переполненном людьми зале, а в пустыне. Она не сразу поверила глазам. Даже захотелось подумать, что это иллюзия, что она сама себе придумала. Что напряжение, накопившееся за весь вечер, разыграло воображение. Но нет. Он был здесь. Саша.
У стены, где свет ложился полосами, он смотрел прямо на неё. Не отводил взгляда. Рубашка сидела идеально, пиджак будто чужая защита, не его привычная одежда, но он носил её так, как носят броню. В руке бокал, почти не тронутый, он не пил, а держал его как повод оставаться на месте. И этот взгляд. Не радость, не удивление. Что-то тяжёлое, словно камень. Спокойствие, под которым угадывалось всё, и злость, и тоска, и усталость. Марина почувствовала, как воздух вокруг сжался, будто её кто-то резко схватил за плечи. Мир вокруг продолжал греметь, музыка лупила басами, кто-то громко засмеялся у бара, кто-то пролил вино на столик. Она моргнула, будто пытаясь разорвать этот невидимый контакт. Но ничего не изменилось. Его глаза всё так же держали её. В животе стало пусто, как в лифте, когда он резко падает вниз. Ей показалось, что ноги предательски дрогнули, и она вцепилась в стойку, чтобы не пошатнуться.
Она отвернулась. Слишком резко. Сделала вид, что ищет бармена, но сердце колотилось так, что казалось, его слышит весь зал.
Она пыталась заставить себя улыбнуться, для кого-то, для бармена, для случайного знакомого рядом. Но улыбка не вышла. Лицо было каменным. Марина сделала глоток воды, ледяной, обжигающий горло. Это помогло лишь на секунду. Она чувствовала его взгляд даже спиной.
И знала, что если ещё раз обернётся, встретит его глаза снова. И всё рухнет окончательно.
Даниэль появился так внезапно, что Марина едва не расплескала воду. Его рука легла на её талию крепче, чем обычно, почти с нажимом. Виски защипало от его горячего дыхания, он быстро коснулся её губ в поцелуе, слишком демонстративно, слишком на публику.
Она вздрогнула. И поняла. Вот оно. Он видел Сашу. Всё это… руки, что будто держали её в плену, поцелуи на людях, его громкое «это моя Марина», всё было ответом не ей, а ему. Саше.
Гнев поднялся в груди мгновенно, с хриплым теплом, от которого дрожали пальцы. Что, значит, она вещь? Трофей, за который мужчины будут меряться силой хватки? Символ чьего-то права, что ли?
Чёрт возьми, если волнуешься, говори! Если ревнуешь, скажи! Если любишь, тем более!
Мысли колотились внутри, как загнанные птицы. Но он молчал. А вместо слов выставлял её напоказ, как украшение. И Марина поймала себя на том, что она-то сама ничем не лучше.