— Хорошо. Я позвоню им завтра. И скажу, что согласна.
Саша улыбнулся так, словно только этого и ждал.
На следующий день, ровно в одиннадцать, Марина стояла перед стеклянными дверями галереи «Перспектива». Она сделала глубокий вдох, мысленно повторив слова Саши, как мантру: «Ты не самозванка. Ты художник». Рука, тянувшаяся к двери, почти не дрожала. Внутри её встретила Анна. Она была не похожа на суетливых заказчиков, к которым привыкла Марина. Спокойная, с внимательным, оценивающим взглядом, она провела её по пустым залам. Стены, выкрашенные в нейтральный белый, казались бесконечными. Пространство было огромным, гулким, и на мгновение Марину снова охватила паника. Это было нечто несоизмеримо большее, чем уютные стены ресторана. Здесь каждый её мазок, каждая линия будут под микроскопом.
— Вот, — сказала Анна, обводя рукой зал. — Это ваше поле битвы. Тема выставки «Перерождение».
Марина только кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается. Весь оставшийся день она провела в галерее. Ходила из зала в зал с рулеткой и блокнотом, делала замеры, наброски, пыталась почувствовать пространство. Но вместо вдохновения её окутывала пустота. Белые стены давили, отражая её собственную неуверенность. Вечером, вернувшись домой, она разложила на полу большие листы ватмана, но карандаш не слушался. Все идеи казались мелкими, банальными, недостойными этого места. Она скомкала один лист, потом другой. К полуночи пол её гостиной был усеян бумажными снежками её провалов. Старый страх, знакомый липкий шёпот в голове вернулся.
Саша приехал поздно. Он не предупреждал о визите, просто позвонил в домофон. Когда Марина открыла дверь, он стоял на пороге с пакетом, из которого пахло имбирным печеньем и кофе. Он сразу увидел её потухшие глаза и бумажное побоище на полу. Он не стал задавать вопросов. Молча прошёл на кухню, поставил чайник, а вернулся уже с двумя дымящимися кружками. Он сел на пол рядом с ней, среди скомканных листов, и протянул ей одну из кружек.
— Творческий кризис? — спросил он мягко.
— Творческая катастрофа, — выдохнула она, отпивая обжигающий чай. — Я не могу. Саша, я ничего не могу придумать. Всё, что я рисую, мусор. Анна ошиблась во мне. Я не смогу.
Он ожидал слёз, истерики, но её голос был тихим и пустым, и от этого становилось ещё страшнее. Саша на мгновение замер, его первым инстинктом было начать её утешать, предлагать идеи, решать проблему за неё. Сказать: «А давай попробуем вот так? Или, может, сделать акцент на свете?». Но он вовремя прикусил язык. Он видел перед собой не слабую женщину, нуждающуюся в спасении, а сильного человека, который на мгновение потерял веру в себя. И сейчас ей нужен был не спасатель, а тот, кто просто будет рядом.
— Хорошо, — сказал он спокойно, отставляя свою кружку. — Тогда не придумывай.
Марина удивлённо подняла на него глаза.
— В каком смысле?
— В прямом. Перестань пытаться что-то «придумать». Ты слишком стараешься оправдать чьи-то ожидания. Анны, критиков, свои собственные. Ты пытаешься нарисовать то, что, как тебе кажется, от тебя ждут. А ты нарисуй то, что у тебя внутри. Прямо сейчас.
Он взял чистый лист, положил перед ней и протянул ей карандаш.
— Не для галереи. Не для выставки. Для себя. Что ты чувствуешь? Нарисуй этот страх. Эту пустоту. Эти скомканные листы.
Марина смотрела то на него, то на карандаш. Её рука дрожала.
— Я не могу…
— Можешь, — его голос был твёрдым, но нежным. — Я не уйду. Я буду сидеть здесь, рядом. Даже если ты нарисуешь просто чёрный квадрат. Я просто посижу рядом.
И она взяла карандаш. Сначала линии были неуверенными, рваными. Она рисовала тёмные, спутанные клубки, острые углы, ломаные силуэты. Потом, сама не заметив как, она начала вырисовывать из этого хаоса что-то другое. Из клубков начали прорастать тонкие, хрупкие ветви. Из острых углов, распускаться бутоны. Она рисовала долго, не замечая времени, а он сидел рядом, молча, и его тихое, спокойное присутствие было лучшей поддержкой, которую только можно было представить. Он не давал советов, не хвалил, не критиковал. Он просто был. И этого было достаточно, чтобы она перестала бояться.
Когда она наконец отложила карандаш, на листе был изображён старый, корявый ствол дерева, из трещин которого пробивались молодые, полные жизни побеги. Это был её ответ. Её «Перерождение».
Дни пролетели в тумане кофейных стаканчиков, запаха краски и строительной пыли. Марина работала с одержимостью человека, который боится остановиться. Галерея стала её миром, высоким, гулким, наполненным эхом её собственных шагов. Она приходила туда с рассветом и уходила, когда за окнами уже зажигались фонари. Анна, как куратор, оказалась женщиной строгой, но справедливой. Она не лезла с советами, но её редкие, точные замечания всегда попадали в цель, и Марина чувствовала, что работает с профессионалом, который её уважает. Страх постепенно уступал место азарту. Белые стены перестали быть врагами, а стали холстом, на котором она наконец-то могла рассказать свою историю.
Однажды он застал её на высоких строительных лесах, почти под самым потолком. Она, высунув от усердия кончик языка, выводила тонкой кистью изгиб ветви сакуры. Волосы были собраны в небрежный пучок, щека испачкана розовой краской, а старая футболка забрызгана так, будто она попала под обстрел цветным дождём, пришёл Саша с картонным коробом горячей пиццы. Он постоял внизу, глядя на неё, а потом громко, чтобы она услышала, крикнул:
— Эй, Рапунцель! Ты там замок себе строишь или всё-таки спустишься к простым смертным? Я принёс твоей внутренней богине подношение в виде латте и чизкейка.
Марина вздрогнула от неожиданности, чуть не смазав линию. Она посмотрела вниз. Он стоял, задрав голову, и улыбался так широко и открыто, что у неё самой невольно растянулись губы.
— Если ты ещё раз назовёшь меня Рапунцель, я сброшу на тебя кисточку, — проворчала она, но в голосе слышался смех. — И вообще, что за неуважение к творческому процессу? Я тут, между прочим, создаю вечное.
— Вечное подождёт, а чизкейк нет. У него короткий срок годности и длинный список желающих его съесть, — парировал он. — Спускайся, говорю. У меня к тебе деловое предложение.
Она спустилась, вытирая руки о тряпку. От него пахло кофе и чем-то неуловимо свежим, как после дождя. Он протянул ей стаканчик с латте. Она сделала глоток, прикрыв глаза от удовольствия.
— Ну, что за предложение? Хочешь, чтобы я и тебе на стене сакуру нарисовала? Сразу говорю, за чизкейк не работаю. Только за наличные.
— Нет, предложение серьёзнее, — он сел на край строительных козел, отпивая свой кофе. — Марин, нам надо поговорить.
Её сердце пропустило удар. Это «нам надо поговорить» всегда была для неё предвестником чего-то плохого. Она сразу напряглась, её улыбка погасла. Она приготовилась защищаться, оправдываться, спорить.
— Что-то не так? — спросила она осторожно.
— Да, — кивнул он с абсолютно серьёзным лицом. — Я не могу больше молчать. Это касается основ наших с тобой отношений.
Она смотрела на него, ожидая худшего. В голове уже пронеслись десятки вариантов, он или возвращается к Эмили, или уезжает навсегда, он считает, что они слишком поторопились.
— Я должен знать, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. — Ты действительно считаешь, что ананасы в пицце, это нормально?
Марина замерла. Несколько секунд она просто смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или нет. А потом не выдержала и расхохоталась. Так громко и искренне, что эхо её смеха прокатилось по всей галерее. Она смеялась до слёз, согнувшись пополам, а он смотрел на неё, и в его глазах плясали смешинки.
— Ты… ты идиот, Саша! — выдохнула она, вытирая слёзы. — Я уж думала, всё. Конец света.
— Для меня это и есть конец света! — возмутился он с наигранной серьёзностью. — Как я могу строить будущее с женщиной, у которой такие варварские гастрономические пристрастия? Это же против всех законов природы!
— А по-моему, это гениально, — заявила она, уже полностью придя в себя. — Это идеальный баланс солёного и сладкого. Ты просто ничего не понимаешь в высокой кухне.