Где-то в толпе она видела Сашу. Он стоял у дальнего окна, разговаривал с кем-то, но его глаза то и дело находили её в толпе. Он подмигивал, едва заметно улыбался, и от этих коротких, безмолвных сигналов ей становилось спокойнее. В какой-то момент, когда очередной гость начал с умным видом рассуждать о влиянии постмодернизма на её творчество, Саша поймал её взгляд и беззвучно изобразил, как тот самый гость тонет в бокале с вином. Марина едва сдержала смех, прикрыв рот рукой, и почувствовала, как напряжение отступает.
Ближе к концу вечера, когда основная волна гостей схлынула, он подошёл к ней, пока она на секунду осталась одна, разглядывая собственную работу.
— Устала? — спросил он тихо, вставая рядом.
— Немного, — призналась она. — Но это хорошая усталость. Знаешь, я всё ждала, когда кто-нибудь разоблачит мой обман.
— Какой ещё обман? — он удивлённо поднял бровь.
— Ну, тот факт, что я просто рисовала то, что чувствовала, а не то, что положено по канонам «современного искусства», — она усмехнулась. — Я всё боялась, что кто-нибудь спросит, какой «концептуальный нарратив» я заложила в этого зайца на лужайке.
Саша рассмеялся. — И что бы ты ответила?
— Сказала бы, что нарратив простой, заяц хочет морковку.
Он взял её за руку, переплетая свои пальцы с её. Его ладонь была тёплой и сильной.
— Ты видела, как они на тебя смотрели? — сказал он уже серьёзно. — Не на вдову, не на чью-то бывшую. На художника. Ты это сделала сама, Марин.
От его слов в груди разлилось тепло. Она благодарно сжала его руку.
— Шампанское, конечно, хорошо, — продолжил он, кивая в сторону бара, где всё ещё звенели бокалы, — но от него в голове туман. Пойдём прогуляемся? Нужно немного выветрить весь этот пафос.
— Пойдём, — согласилась она без колебаний.
Они тихо выскользнули из галереи, оставив за спиной приглушённый гул голосов и музыки. Ночной Нью-Йорк встретил их прохладой и россыпью огней. Улица была почти пустой, и звук их шагов отчётливо разносился в тишине. Он не отпускал её руку, и это простое прикосновение сейчас было важнее всех слов. Они шли молча, вдыхая свежий, влажный воздух.
— Знаешь, о чём я подумала там, внутри? — нарушила она тишину.
— Ну-ка?
— О том, что куплю на свой первый гонорар.
— И о чём же мечтает признанный художник? О вилле на Бали? О спортивной машине?
— Нет, — она рассмеялась. — Я куплю себе ананасовую пиццу. Огромную. Может, даже целую плантацию ананасов, чтобы тебе назло.
Саша остановился и посмотрел на неё с притворной трагедией в глазах.
— Я знал, что слава тебя испортит. Знал! Всё, наши отношения обречены. Я не могу быть с человеком, который так открыто попирает кулинарные святыни.
— Придётся смириться, — она пожала плечами, продолжая улыбаться. — Или есть свою, правильную, пиццу в гордом одиночестве.
Они шли дальше, и их лёгкий, дурашливый спор был лучшим завершением этого сложного дня. Напряжение окончательно ушло, оставив после себя только чистое, звенящее счастье. Они остановились на углу, ожидая зелёного сигнала светофора. Город жил своей жизнью, сигналили такси, спешили куда-то прохожие, из бара на другой стороне улицы доносилась музыка. Саша повернулся к ней. Шум улицы отошёл на второй план. Он смотрел на неё, и в его глазах больше не было иронии, только глубокая, тихая нежность.
— Марин, — сказал он, и его голос прозвучал как-то по-новому, — а о чём ты мечтаешь теперь? Когда не нужно больше убегать.
Она подняла на него глаза. Вопрос застал её врасплох. Она так долго жила в режиме выживания, что совсем забыла, каково это мечтать. Она смотрела на него, на огни большого города за его спиной, и впервые за много лет почувствовала, что впереди не туман, а бесконечное количество дорог. Вопрос повис в прохладном воздухе, смешиваясь с шумом далёких машин и запахом мокрого асфальта. О чём ты мечтаешь теперь? Она усмехнулась, качнув головой, и в её глазах заплясали озорные огоньки.
— Я мечтаю о диване, — заявила она с абсолютно серьёзным видом.
Саша моргнул, явно не ожидая такого ответа. — О диване?
— Да, — кивнула она с нажимом. — Об огромном, плюшевом, бессовестно дорогом диване. Чтобы на нём можно было спать, есть, рисовать, смотреть глупые фильмы и прятаться от мира. Это не просто диван, Саша, это целая крепость. Моя личная крепость уюта, которую никто не посмеет штурмовать с непрошеными советами.
Он смотрел на неё, пытаясь понять, шутит она или нет, а потом рассмеялся.
— То есть, твоя главная мечта после всего, через что ты прошла, предмет мебели?
— Это не предмет мебели, это состояние души! — с жаром возразила она, входя в раж. — А ещё я мечтаю, чтобы в холодильнике всегда был тот самый сыр, который стоит как крыло самолёта, и чтобы он никогда не заканчивался. И чтобы никто не говорил мне, что от него пахнет «старыми носками»… Но…если честно? Я мечтаю никогда в жизни больше не носить бейджик с моим именем, — заявила она с абсолютно серьёзным видом.
Саша моргнул, явно не ожидая такого ответа. — Бейджик? У тебя была работа с бейджиком?
— Хуже, — она театрально закатила глаза. — Я была консультантом в магазине косметики. Летом, на каникулах после первого курса. Мне приходилось с натянутой улыбкой говорить очень взрослым и серьёзным женщинам, что этот перламутровый-лиловый оттенок теней им «невероятно идёт», даже если они становились похожи на павлина после драки. Это был мой актёрский дебют.
Он смотрел на неё, пытаясь представить эту картину, а потом расхохотался.
— Не верю. Ты? Продавала лиловые тени?
— И убеждала, что крем от морщин за сто долларов действительно работает! — с жаром добавила она. — А у тебя что? Не говори, что ты сразу родился с серебряной ложкой во рту и бизнес-планом собственного ресторана.
— Хуже, — сказал он, и его лицо приняло такое страдальческое выражение, что она приготовилась услышать что-то страшное. — Я был ростовой куклой. Огромным хот-догом. Раздавал листовки у закусочной на окраине города.
Марина замерла. Секунду она смотрела на него, а потом её прорвало. Она расхохоталась так громко и заразительно, что несколько прохожих обернулись на них с улыбкой. Она смеялась, утирая выступившие слёзы, и не могла остановиться, представляя этого высокого, уверенного в себе мужчину в костюме сосиски в булке.
— Хот-дог?! Ты?! Нет, серьёзно? — выдохнула она, пытаясь отдышаться.
— Да. Отец решил, что мне нужно «узнать цену деньгам», отобрал карманные расходы и сказал идти работать. Я назло ему пошёл на самую дурацкую работу, которую нашёл. Он думал, я сдамся через день. А я продержался месяц. Правда, съел за этот месяц столько бесплатных хот-догов, что до сих пор смотреть на них не могу.
Она снова прыснула со смеху, запрокинув голову. И в этот момент, в свете уличных фонарей, с влажными от смеха ресницами и раскрасневшимися щеками, она была такой настоящей, такой живой и свободной. Саша молча смотрел на неё. Он не смеялся вместе с ней. Он просто смотрел, и улыбка медленно сползала с его лица, уступая место какому-то новому, глубокому и серьёзному выражению. Он понял с оглушительной ясностью, что этот смех — самый дорогой и важный звук, который он когда-либо слышал. Он понял, что хочет слышать его всегда.
Он дождался, пока волна её смеха немного утихнет, и, не отпуская её руки, тихо, но отчётливо произнёс, перекрывая шум города:
— Марин, выходи за меня замуж.
Смех оборвался на полуслове. Она замерла, её глаза, всё ещё влажные от веселья, уставились на него в полном недоумении. Она моргнула, потом ещё раз, будто пытаясь стряхнуть наваждение.
— Саша, это уже не смешно, — пробормотала она, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла растерянной. — Я сейчас лопну от смеха, правда. Хватит.
— Я серьёзно, — сказал он, чуть крепче сжав её руку, словно боясь, что она сейчас развернётся и убежит.