Она ожидала, что он рассмеётся в ответ, что вся эта неловкая серьёзность развеется, как дым. Но он не улыбнулся. Он только крепче сжал её ладонь, не давая вырваться, и его взгляд стал ещё глубже, ещё настойчивее. В нём не было ни капли игры.
— Я не шучу, Марин. Ни одной секунды, — сказал он тихо, и его голос, лишённый привычной иронии, прозвучал в ночной тишине оглушительно громко. — Я смотрю, как ты смеёшься, вот так, по-настоящему, и понимаю, что мы потеряли два года. Два года, пока мы могли вот так стоять на улице и спорить о всякой ерунде. Мы прошли через весь этот ад, через семью, через твои страхи, через дурацкое молчание. Я больше не хочу терять ни секунды.
Он сделал шаг ближе, и теперь между ними почти не осталось расстояния. Их дыхание смешивалось в прохладном воздухе.
— Я хочу просыпаться и видеть, как ты злишься, что я снова не так заварил чай. Хочу приносить тебе чизкейки на работу, когда ты снова забудешь пообедать. Хочу спорить с тобой о диванах и сыре до самой старости. Я хочу всю эту твою «крепость уюта», Марин. Но я хочу быть в ней вместе с тобой.
Его слова были такими простыми, такими настоящими. Он говорил не о вечной любви и звёздах с неба. Говорил обо всём том, что и делало их ими. Слёзы снова навернулись ей на глаза, но на этот раз это были слёзы не горя, а какого-то ошеломляющего, невозможного счастья. Она всё ещё смотрела на него, не в силах поверить, и рассмеялась сквозь подступившие слёзы.
— Ты… ты сумасшедший. Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?
— Да, — кивнул он, и в его глазах появилась та самая тёплая улыбка, от которой у неё всегда замирало сердце. — Наконец-то делаю что-то абсолютно правильное.
Она больше не могла сдерживаться. Это было слишком. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, но это была она. Её правда. Её новая, выстраданная реальность.
— Да, — выдохнула она, и её голос дрогнул от сдерживаемых рыданий и смеха одновременно. — Да, Саша. Конечно, да.
В следующую секунду он уже обнимал её, подняв над землёй и закружив на месте. Она вцепилась в его плечи, смеясь и плача, и весь мир вокруг, огни города, шум машин, взгляды редких прохожих, исчез. Был только он, его тепло, его запах и оглушительное биение двух сердец в унисон. Он осторожно опустил её на землю и, взяв её лицо в ладони, поцеловал. И этот поцелуй был обещанием. Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали, улыбаясь как дураки.
— Только учти, — сказала она, вытирая слёзы и пытаясь вернуть себе серьёзный вид. — Диван я всё равно выберу сама.
— Даже не сомневался, — хохотнул он. — Но за сыр будем голосовать. Я не уступлю.
Она снова рассмеялась, прижимаясь к нему. Вопрос о том, что она мечтает, отпал сам собой. Она уже держала свою мечту за руку.
Прошло три года. Три года, которые пролетели, как один бесконечный, счастливый вдох. Нью-Йорк из чужого, гудящего мегаполиса превратился в дом. Марина больше не чувствовала себя в нём гостьей. Теперь у этого города был её запах, звук её шагов, её маршруты. Весенний вечер заливал гостиную мягким, золотистым светом. На огромном, бессовестно удобном диване, Марина сидела, поджав под себя ноги. Перед ней на кофейном столике были разложены листы с эскизами, но работа давно отошла на второй план. Всё её внимание было приковано к маленькой девочке двух лет, которая с деловитым видом пыталась помочь маме, водя по чистому листу толстым фиолетовым фломастером.
— Мама, смаи, — лепетала она, показывая на свои каляки-маляки. — Это папа. Он большой.
— Очень большой, — согласилась Марина, целуя дочку в светлую макушку, пахнущую детским шампунем и печеньем. — А где у большого папы нос?
Девочка на секунду задумалась, а потом решительно ткнула фломастером в самый центр фиолетового круга.
— Вот!
Марина рассмеялась. В этом простом, залитом солнцем моменте было столько счастья, что у неё порой перехватывало дыхание. Она больше не боялась этого чувства. Она научилась в нём жить, дышать им. Её маленькая студия по оформлению витрин стала популярной в их районе, заказов было столько, что иногда приходилось отказывать. Она работала, творила, и каждый день чувствовала себя на своём месте.
Дверь щёлкнула, и в квартиру вошёл Саша. Уставший, но с улыбкой на лице. Его небольшой ресторанчик в Бруклине стал одним из тех мест, куда приходят за «настоящей едой с душой».
— Папа! — Аня тут же бросила свой шедевр и с восторженным визгом кинулась ему навстречу.
Он подхватил её на руки, закружил, и её заливистый смех наполнил всю квартиру. Он поцеловал сначала дочку, потом подошёл к Марине и поцеловал её, долго, нежно, как будто они не виделись целую вечность.
— Как прошёл день, художник? — спросил он, опуская Аню на пол.
— Плодотворно, — кивнула она. — Твой портрет теперь увековечен в фиолетовом цвете. Будешь возражать?
— Ни в коем случае. Повесим в ресторане, в рамочку. Будем говорить, что это работа модного абстракциониста.
Они рассмеялись. Но потом Марина заметила в его глазах тень. Такую же, как в те дни, когда его одолевали проблемы с рестораном. Он пытался улыбаться, но что-то его тревожило. Вечером, когда Аня уже спала в своей кроватке, обнимая плюшевого зайца, они сидели на кухне. Марина заварила чай, села напротив него и просто ждала. Она научилась не давить, а ждать, пока он сам будет готов говорить.
— Мне сегодня отец звонил, — сказал он наконец, глядя в свою чашку.
Марина замерла. За эти три года они ни разу не упоминали его семью. Это была закрытая, болезненная тема.
— Что он хотел? — спросила она осторожно.
— Он… — Саша усмехнулся, но беззлобно. — Он стареет. Сказал, что устал, что бизнес разваливается без твёрдой руки. Говорил про наследие, про то, что я единственный, кто может всё это подхватить. Он предложил мне вернуться. Принять управление компанией. Сказал, что всё простит и всё забудет.
Марина молчала, сердце сжалось от тревоги. Это было то самое искушение, тот самый призрак прошлого, который мог разрушить всё, что они так долго строили.
— И что ты ответил? — её голос был едва слышен.
Он поднял на неё глаза. В его взгляде не было ни сомнения, ни колебания.
— Я отказался.
Марина подняла голову и посмотрела на него. В его глазах была усталость, но и облегчение.
— Мне… мне жаль, что тебе снова пришлось через это проходить, — сказала она тихо. — Может быть, со временем они бы…
— Нет, — он мягко, но твёрдо прервал её. — Они не изменятся. Потому что для этого им пришлось бы признать, что они ошибались. А они никогда не ошибаются. Они просто выбирают. И они свой выбор сделали давно.
Она увидела, как его лицо стало жёстким, привычная ирония исчезла без следа.
— Я тебе никогда не рассказывал, почему на самом деле уехал, — заговорил он ровным, лишённым эмоций голосом, как человек, который слишком много раз прокручивал эту историю в голове. — Та история с монетами… это была просто детская шалость. Проверка. Первая из многих. Дима всегда так делал. Он был мастером чужих поражений.
Он отстранился, сел прямо и посмотрел куда-то в сторону.
— В школе мы оба занимались плаванием. Только у меня, в отличие от него, получалось. По-настоящему. Я был быстрее, выносливее, тренер видел во мне перспективу. А Дима… Дима был просто «старшим братом», который ходил в ту же секцию. Ему это не нравилось. Перед городским чемпионатом, от которого зависел мой переход в спортивную школу, он вдруг стал невероятно заботливым. Помогал собирать сумку, проверял, всё ли я взял. Даже очки мои протёр, сказал, «чтобы лучше видел финишную черту».
Он сделал паузу, его пальцы на подлокотнике дивана сжались.
— Я стартовал идеально. Шёл первым. Оставался последний рывок, поворот у бортика. И в этот момент, под водой, резинка на очках лопнула. Просто разошлась в месте крепления. Хлорированная вода ударила по глазам, я на секунду ослеп, глотнул воды, потерял ритм. Пока я барахтался, пытаясь сорвать с себя бесполезный пластик, меня обогнали все. Я финишировал последним.
Марина слушала, затаив дыхание, чувствуя, как холод пробегает по её спине.