До самых сумерек мы пробыли на пляже, вдыхая восхитительный запах весеннего ветерка, летящего с моря, а вечером решили отпраздновать мое выздоровление, основательно нарядились и отправились в ресторан «Дельфин», расположенный прямо у берега моря, где нам подали различные рыбные деликатесы, белое вино и «гроздову ракию». Слегка захмелев, я сообщил Ларисе о своем желании, чтобы мы поженились.
— Да, но ведь я все еще замужем за Николкой, — ответила она.
— Но мы вернемся в Москву, и ты получишь развод.
— Не будем пока об этом говорить, ладно?
— Но почему?
— Почему?.. Потому что… Разреши мне завтра дать тебе ответ, хорошо? Смотри-ка, они начинают программу.
Программа варьете здесь была довольно незатейливая, но милая — четыре красотки с посредственными акробатическими способностями танцевали, меняя наряды, а в промежутках между их выходами выступали жонглер, фокусник, женщина-змея, певец с манерами Льва Лещенко и певичка с претензией на Патрисию Каас. В конце программы женщина-змея в арабских нарядах исполнила слабенький танец живота, даже отдаленно не напоминающий тот, который показывала на «Дядюшке Сунсуне» Закийя Азиз Галал. В душе моей что-то шевельнулось, и я с грустной усмешкой вспомнил нелепое любовное заболевание, охватившее меня тогда в Каире и магическую ночь с Бастшери.
— Ведь я танцевала тогда куда лучше, не правда ли? — вдруг произнесла Птичка, глядя на меня загадочно и в то же время весело.
— Когда? — опешил я.
— Когда теплоход плыл по Нилу, и ты был такой взволнованно-трепетный. Ты был влюблен в меня в облике арабской танцовщицы и совершенно не обращал на меня внимания, когда мы — ты, Николка, Ольга и я — отправились в «Саккара нест». А ведь я выглядела в тот вечер в «Саккара нест» точно так же, как теперь. Что же случилось? Как произошла в тебе эта перемена? И когда?
— Ах вот оно что, — вздохнул я и решил подыграть Птичке. — Да, я не сразу понял, что ты — Бастшери. Я влюбился в тебя в тот самый миг, когда ты спрыгнула с борта фелюги и поплыла к нам.
— Когда же ты, милый, понял, что я — Бастшери?
— Я скажу тебе. Это случилось на пляже в Чанаккале, когда ты напрыгнула на меня и стала душить. У меня в ту секунду возникло ощущение точно такое же, как когда я гладил твое изображение в гробнице Рамсеса. Я испугался и обрадовался одновременно. Это было чувство неизъяснимого блаженства и восторга, подобное тому, какое я испытал в гробнице, когда твое рельефное изображение ожило и очутилось у меня на коленях.
— Вот видишь, ты все отлично понимаешь, Неужели после этого ты хочешь жениться на женщине, которая старше тебя на многие столетия?
— Да. Иначе бы я не делал тебе предложения. К тому же мамонты древнее египтян.
— И все-таки, мой ответ ты получишь завтра, как условились.
— Жаль, что мои ожоги не зажили еще настолько, чтобы можно было пригласить тебя на танец.
Мы не стали долго засиживаться в ресторане «Дельфин» и уже в половине одиннадцатого вернулись в свою гостиницу. Лариса была возбуждена, она, кажется, действительно вообразила себя таинственной Бастшери. Глаза ее загадочно блестели, рот вздрагивал, руки беспокойно касались предметов.
— Ну что же, мой милый, — молвила она, когда мы откупорили прихваченную из ресторана бутылку вина и отпили по глотку, — готов ли ты, наконец, подарить мне ту самую ночь, ценою которой будет твоя жизнь?
— Готов, моя Бастшери, — ответил я с той же интонацией, с какой она задала мне свой вопрос. — Разве ты не знаешь, что с той самой минуты, как я почувствовал тебя рядом со мною, я ни разу не изменил этой готовности?
— Знаю, и потому прошу тебя исполнить одну просьбу.
— Я исполню любое твое приказание, госпожа моя.
— Ты должен принять одно снадобье, чтобы, как только моя сущность откроется тебе, ты не умер в ту же секунду, а сумел бы дарить мне свою любовь до рассвета.