— Где оно, твое снадобье?
— Вот оно.
С этими словами Бастшери извлекла из-под серебряного браслета с начертанными на нем иероглифами белую горошину, показала ее мне и бросила в мой бокал с вином. Горошина забурлила в вине, испуская из себя пузырьки и растворяясь. Когда она растворилась без остатка, я поднял бокал и осушил его, уверенный, что она никоим образом не собирается отравить меня.
— Ты смелый человек, Федор Мамонин, — сказала Бастшери, протягивая ко мне свои гибкие, трепетные руки.
Я схватил их и принялся с жаром целовать, перенося свои поцелуи на плечи, на шею, на грудь прекрасной танцовщицы. Мир ощутимо изменился, я почувствовал сильный прилив сил, схватил Бастшери на руки, закружил ее по комнате, танцуя и не чувствуя на подошвах никаких ожогов. Потом я бросил ее в постель и стал срывать с нее одежды, и я увидел, что она и впрямь Бастшери, сошедшая с барельефа из гробницы Рамсеса Третьего. Наше свидание, прерванное тогда Николкой, обнаружившим, что у Рамсеса испорчен глаз, наконец состоялось. Оно было долгим, оно было бесконечным и сладостным, как неземное пение, несущееся сквозь века с той поры, как был создан мир, в нем шумели густые леса, шевелящиеся под ударами сильного ветра, гремели извержения вулканов и горячая лава растекалась по всему земному шару, водопады клокотали, низвергаясь с горных круч, буруны и водовороты бурлили, вращаясь в разбушевавшихся потоках, несметные стаи птиц проносились в разрываемых громом небесах, и горячее тело земли пульсировало под моими объятиями, и оно было тугим и плотным, живым и ласковым, а потом также долго было легким и невесомым, и сквозь необоримый сон я старался постичь эту невесомость, незримость, неслышимость, покуда не понял, что ее уже нет рядом со мною.
— Федор! Где ты, Федя? — донесся до меня испуганный голос Николки. Я отпрянул, и в открывшихся глазах моих успело запечатлеться, как фигура барельефа в долю секунды возвратилась в свое прежнее положение на корточках перед кустом пышных лотосов. Я выпрямился и нетвердой поступью вышел из комнаты, где прозошло наше новое, вновь прерванное, свидание с Бастшери. Николка шел мне навстречу, и лицо его было и впрямь взволнованно-испуганным. Он повел меня в одну из комнат, через которую мы до этого прошли довольно бегло, поскольку в ней было гораздо темнее, чем везде. Когда мы вошли туда, Николка молча показал мне на рельефное изображение фараона в два человеческих роста. Фараон сидел на своем троне, как водится, повернутый в профиль, в руках у него были символы царской власти, а на голове красовалась корона Верхнего и Нижнего Египта. Лицо же его было ущерблено, не хватало двух третей глаза, словно кто-то выстрелил Рамсесу в глаз из крупнокалиберного ружья. Я посмотрел на предмет, который сжимал в своей руке, и увидел кусок камня именно с тем фрагментом изображения, которого не хватало на барельефе. Этот камень я нашел сегодня подле «колоссов Мемнона».
— Неужели ничего не было?.. — произнес я.
Язык мой еле ворочался, будто ошпаренный кипятком. В ужасе я смотрел на Николку и рельефное изображение фараона с изуродованным лицом. Неужели не было катания на фелюгах в Асуане и стройной фигурки девушки, нырнувшей в воды теплого Нила, страшного старика в Александрии и его непонятного назначения бутылки, трогательного заката над Золотым Рогом, веселого юбилея Ардалиона Ивановича в Трое и Чанаккале, беглянки, метнувшейся переплыть через Геллеспонт, Ордалимона в турецком облачении. Нового года на даче генерала Грохотова, похищения невесты, пистолета Макарова, встречи на берегу Черного моря, захвата теплохода «Николай Таралинский» группой иранских террористов, Кёльна, Анны Кройцлин, гостиницы «Ибис» в Ахене, поездки по Рейну, венгерской рапсодии, нестинарницы и вчерашнего вечера в ресторане «Дельфин»?! Неужели все это лишь привиделось мне в ту секунду, когда Бастшери соскользнула со своего барельефа и, умостившись у меня на коленях, дала себя поцеловать?! Неужели все это еще только предстоит пережить?!
— Нет! Не хочу! — закричал я ошпаренным ртом…
…и наконец проснулся.
Я лежал, разметавшись по кровати, не сразу понимая, где я нахожусь — в Каире, в Ахене, в Стамбуле?..
Это был наш номер в гостинице «Кубань» в Сланчев Бряге. Но он уже не был наш, а только — мой. Я понял это сразу, как только выбрался из постели. Птичка улетела, оставив меня одного. Это было ясно, как Божий день, сияющий в окне. На журнальном столике я обнаружил серебряный браслет с иероглифами, а под ним записку: «Прощай, мой дорогой Федор, мой невымирающий мамонт! Я решила не отбирать у тебя твою жизнь. Не пытайся искать меня. Когда ты будешь читать эту записку, я уже буду далеко отсюда. Дни, которые ты подарил мне, были поистине одними из счастливейших в моей жизни. Ты вернешься в Россию и выполнишь то, ради чего появился на свет. Мужчина не может, не должен жить только любовью к женщине, которая живет только любовью. Не горюй о том, что наших дней было так мало. Их было много, гораздо больше, чем у меня было с кем-нибудь до тебя, а у тебя с кем-нибудь до меня. Живи крепко, весело и смело, а меня вспоминай с добрым чувством.