Бастшери 
»
Я вышел на балкон и увидел огромное море, над которым кружились чайки, желтый берег и великое небо, в которое — туда! туда! — улетела моя певчая перелетная Птичка. Стал бы я думать о легкой смерти, случись у меня под рукой револьверчик Ардалиона Ивановича, упокоенный в водах Рейна в Майнце? Нет, не стал бы. Доступен был мне и сейчас способ легкой смерти, стоило только перелезть через балконные перила и сигануть с высоты десятого этажа, но я ни единой секунды не думал о самоубийстве, благодаря какому-то странному и неожиданному утешению. Утешению, нисходящему на меня с высоты великого неба и из неоглядной широты моря, льющемуся на меня потоками весеннего полуденного солнца. За это утешение я готов был петь хвалу Господу, которого не ведал, вознося Ему молитвы, которых я не знал, целовать Его небо, которого не был достоин. Что же, разве не чувствовал я близкую разлуку, разве не понимал, как недолговечно такое счастье, и разве это так уж скверно, что миг, которого с ужасом ожидал я, наконец наступил? На мне лежала благодать великого освобождения от любовного счастья и едкой муки осознания близкой развязки. Бога весны, солнца, свежего соленого ветра с моря встречал я в благословенном одиночестве, распахивая ему свои объятия и радуясь его незримому присутствию в мире, меня окружающем. Мне, человеку ничтожному, невостребованному, не проснувшемуся от мирской спячки, он и так подарил столько жизненной сладости, сколько мало кому достается на свете. Роптать на судьбу, закинувшую меня в это утро на балкон гостиницы «Кубань» в Болгарии, было бы мне грешно, кощунственно, безобразно. Когда бы ни пришла минута освобождения от любви, она не была бы, должно быть, столь своевременна, как теперь, после такой счастливой ночи, после стольких удивительных дней, в которых не было ни ссор, ни упреков, ни ревности, ни другого чего-либо, что еще крепче привязало бы меня к моей возлюбленной. Хоть и стремятся люди к счастью, но ничто так не укрепляет настоящую любовь, как совместные горести, даже самые мелкие, самые бытовые. Одному Богу ведомо, для чего нужна была наша встреча в Ахене и эти неполные два месяца, которые последовали вслед за нею, но стоило благодарить небо и поклониться этому дивному куску моей жизни, как редкостному творению. Творению, равному лучшим произведениям искусства, вдохновленным небесною благодатью. Я весело рассмеялся. Мог ли я еще вчера подумать, что в эту минуту стану весело и смело смеяться над нагрянувшей разлукой! Свободу от уз любви благословляла моя душа. Даровать эту свободу мне могло лишь существо некоего высшего порядка!
Удовольствие тридцать второе
ЕЩЕ ОДИН ГОД ЖИЗНИ
Счастье одно, а несчастий много. И это все наше — и эти дни, когда кажется, будто все потеряно и нет никаких надежд, когда засуха длится несколько лет подряд и мнится, что никогда уже не будет дождя. Умей и эти дни ценить. Откладывай их в то же хранилище прошлой жизни, что и дни благоденствия.
В первых числах мая я вернулся домой. Жизнь продолжалась. В Москве меня встречали разговоры о стремительном росте цен и недовольство отца по поводу того, что я без дела мотаюсь по заграницам, вместо того, чтобы думать о спасении России, о создании боевой организации, призванной противодействовать власти, разваливающей государство. Я старался ни в чем не возражать ему, обещал начать задумываться. О чем? О том, что я не способен создать на пустом месте партию русского сопротивления? Об этом я мог сколько угодно думать.
Через несколько дней после возвращения я осторожно позвонил Николке и застал его дома. Он позвал меня к себе в гости, я поехал, прихватив с собой пару бутылок коньяка и хорошей закуски, и в мирной беседе, набравшись смелости, рассказал ему обо всем, что произошло со мной во время моего путешествия по Европе. Он слушал меня спокойно, глядя куда-то в сторону, а выслушав, сказал:
— Ну что же, я даже доволен, что все произошло именно так, а никак иначе.