Мне хотелось, чтобы все побывали на этой выставке, по моему совету Николка ходил на нее с Таней, а когда меня снова потянуло туда, я пригласил Лену, и с этого дня мы стали время от времени встречаться с нею — не как друзья, не как единомышленники, не как любовники… Просто как два одиноких человека. Мы много о чем говорили, спорили, соглашались и не соглашались друг с другом. Она уговорила меня попробовать соблюдать Великий пост, начавшийся первого марта, я пообещал ей и держал свое обещание, надеясь, что если не вера заставляет меня поститься, то, может быть, пост подарит мне веру. Я молился Богу, чтобы он помог мне почувствовать желание молиться, я обращался к нему с просьбами осенить меня своим разумом и благодатью. Но все же большее удовольствие я находил в работе. Я вновь горячо взялся за свои офорты, и теперь, спустя год после того, как в Ахене, в гостинице «Ибис» произошла моя неповторимая встреча с Ларисой, я забивал тоску по той немецкой весне, не покладая рук работая над «Гримасами». В Великий пост, да еще вдобавок соблюдая его, я создавал один за другим офорты, изображающие шабаши ведьм, пляски колдунов, свадьбы монстров, апофеозы бесов, мистерии сатанистов, и всюду среди множества лиц, морд, образин, рыл узнавались гримасы гаврилушек, борисушек, гайдарушек, боннэрушек, димдимычей, горбачишек, дикторят, кашпирят, джун, чумаков, бурбулисов, демонов в рясах, демонов в пиджаках и галстуках, демонов в военной форме, дьяволиц с микрофонами… Я давал себе отчет в том, что мое искусство греховно, и что рано или поздно я уничтожу эту злую серию офортов, совершив то, чего не сделал Гойя, но не сейчас, не прямо сейчас, не сию минуту. Я еще только начинал осознавать природу греха, я шел к осознанию истины, как и положено, путями множества ошибок и заблуждений. Но «Гримасы» помогали мне пережить эту весну, тоску по Птичке, да и просто тоску по женщине, ведь с того дня, как я проснулся в номере гостиницы «Кубань» в полном одиночестве, у меня не было никого. У меня, который в год менял трех-четырех любовниц!
Николка, приехав посмотреть мои офорты, очень расхваливал их, но когда среди беснующихся лиц рядом с чем-то новодворским увидел нечто анпиловское, нахмурился, а уж когда дошел до офорта под названием «Изгоняющие дьявола», вовсе рассердился:
— Ну знаешь, я понимаю, что тебя может что-то раздражать в «Стяге», но чтобы показать нас такими уродцами!.. Удивляюсь, как ты меня еще не изобразил в каком-нибудь гнусном виде.
Чтобы избежать с ним ссоры я тотчас порвал офорт на куски, и этого ему было достаточно, он понемногу успокоился, хотя мог бы и сообразить, что матрица-то осталась, и с нее можно отпечатать хоть тысячу таких же офортов.
— Ты показывал это кому-нибудь, кроме меня? — спросил он.
— Нет, никому, — ответил я. — Я вообще думаю, что со временем уничтожу все.
— Пока не спеши. Взвесь все как следует. Может, ты и прав, и изображая дьявола, мы тем самым даем ему жизнь. Но как свидетельство нашей эпохи твои работы удивительно хороши. Твои карикатуры по сравнению с ними — семечная шелуха.
Когда я показал свои «Гримасы» Лене, она сначала сказала, что я гений, потом добавила, что лучше бы я не был гением и что все эти офорты нужно срочно уничтожить, хоть они и направлены против дьявола.