Анна (вся быстро загораясь, страстно). Он должен ехать дальше. Скорее… И ты, Аглая!
Аглая (вдруг вся потухая, к Анне). Но ты, Анна, милая Анна? Или… (Жарко.) Ты должна с нами! Да, да… Тебе тоже нужна перемена. Анна, Анна, не откажи!
Перебегает к ней и бросает руки на плечи.
Анна (беззвучно). Я должна дальше…
Аглая (пугаясь). Я, может быть, не умею с тобой говорить! Алексей тебя лучше знает. С ним мы лучше решим, что делать. (Радостно.) Да, да, мы обе дождемся здесь скоро Алексея. (Тихо через стол к Пущину.) Милый, а дети? И детей к пирамидам?..
Смеется тепло.
Пущин (весь загораясь). А я? Аглая, я вам был отец и мать. Им буду. Мне — их! Мы вернемся в Заречное вас ждать.
Аглая (подходит еще раз к нему и, обнимая, целует в лоб). Пущин, вы добры! И… Пущин, вы — поэт!
Пущин. Не угадали. Живописец!
Аглая. Вы?
Пущин. Не знали? А я картину написал.
Аглая. Не знала. Что это?
Пущин. Это так Я ведь в жизни отшабашил давно. Так вот ей, матушке, на прощанье. (С насмешливым пафосом.) Ее опыт вел мою правдивую кисть. (Просто.) Эх, правда лучше лжи! Маленькая правда — лучше большой лжи.
Аглая. Опять! Да что же?
Пущин. А вот слушайте: тощий волк с повислым хвостом и рыщущими глазами. Подпись: загрызи — или удирай! Подпись к зрителю относится. Мораль: человек человеку — волк!
Аглая (тихо идет к своему месту. Садится Наполняет стаканы чаем. С раздумчивой грустью). Милый Пущин, вы откуда ни начнете, все в ту же гавань причалите. Но вы не посмели повесить вашей картины: вы побоялись моих детей. Ах, нет, нет, сердце не то говорит! Зачем мозг думает, что сердце всегда лжет?
Пущин. Сердце — эластический мешок, назначенный для питания мозга. Мозг подымает человека от драки с собратьями… виноват, с со-волками, к исследованию законов и причин этого волчатника.
Он встает. Ходит беспокойно по комнате.
Аглая (к Анне, указывая на него). Вот погляди на этого волка. Этот волк всю молодость отдал за великую идею. Из богатого в нищего обратился. И потом… (Запинается.) Ах, только я не умею сказать! У него есть еще высший идеал, я это чую.
Пущин (останавливаясь резко перед нею. Злобно). Ошиблись, Аглая! Я предоставляю идеалы господам сверхчеловекам! С меня довольно цели. Цель — достижимое. Идеал — невозможное.
Аглая (взволнованно встала как бы ему навстречу. Потом взволнованно ходит взад и вперед близ него, стоящего возле ее покинутого места). Слушайте, пусть я лгу! Но я в это верю. Нет, я это знаю. Человечество живо не целями, оно живо идеалом. За невозможным оно пойдет, ему мало достижимого. Безумием, безумием живо человечество — и бесцельным, бесцельным, да, одним бесцельным!
Пущин (весь сотрясается от нахлынувшей злости, хватает ее руки. Резко). Молчите, вы…
Аглая (громко). Безумна горящая молитва о сверхмерном: «Дай мне вместить кумиров много тленных в мой тленный храм»{126}… Безумно и отрешение! Отрицание всего действительного в этот единственный и краткий миг жизни, между двумя безднами — рождением и смертью!
Пущин (вдруг затихая). Бедная Аглая, вы, как сосуд, до краев полный, и ключом кипите. Опасно кипеть переполненному сосуду. Смотрите: одним напором до дна выплеснетесь.
Аглая (подходит к Анне, наклоняется к ней в тихой ласке). Вот видишь, вот видишь, как он меня дразнит. Он такой!.. Но он любит — дразня. И… Анночка, разве не лучше так зараз, так, как он говорит?
Пущин смотрит на них со злобой из-за стакана чая.
Анна (встает). Аглая, я выйду в сад. Там сосны…
Аглая (хочет допить свой чай, стоя у своего места). Я сейчас… с тобою. (Застенчиво.) Или… ты хочешь одна… сначала?