Мысли его смешал присяжный поверенный Казаринов:
– Во время перехода от Либавы до Цусимы по дороге случались бури?
– Да, были, – подтвердил Алексей Алексеевич. – В Бискайском заливе нас захватил шторм, мы утопали в воде.
– Как велик был размах?
– Точно не могу сказать, говорили около двадцати градусов.
– Разрушения были во время бури? Отразилась буря на самом броненосце?
– Во время шторма я был в каюте и утопал в воде. Сундуки и чемоданы плавали. После этого моё бельё монополь никуда не годилось – всё было промочено.
И вот он опять был здесь, но не было на стенах флагов, винтовок, палашей, и не было голубых шаров для электрических лампочек, а двое из тех, с кем он делил тогда радость весны и возвращения, навсегда остались в свинцовых водах Цусимского пролива.
Слово попросил присяжный поверенный Шерман.
– Как провели командир и офицеры ночь с 14-го на 15-е? Спали, отдыхали?
– Совсем не спали. Были утомлены и как всегда после сильного возбуждения наступил страшный упадок сил. Я не могу объяснить, что они чувствовали, но видел, что ходили как сонные мухи.
Слово попросил присяжный Раппопорт.
– Скажите, свидетель, по поводу спасательных средств. Вы говорили, что решили перевязывать раненых и с поясами бросать их за борт. Какие же были для этого средства?
– Спасательные средства были.
Слово попросил присяжный поверенный Шерман.
– Вы сказали, что команда был утомлена. С 12-го мая она не имела отдыха?
Алексей Алексеевич повёл плечами.
– Я помню, например, что 14-го мая была спешная погрузка угля. Перед боем уголь пришлось погружать в угольные ямы, потому что он мешал движению башни.
– Совета не было перед сдачей? Она была неожиданной?
– Да, сдачи никто не ожидал.
Опять вступил присяжный поверенный Раппопорт.
– Когда вы узнали о сдаче, то сказали: "Такого позора в России ещё не было". Что это было? Констатирование факта, или вы имели в виду возможность дальнейшего боя? Или это был возглас под влиянием момента?
– Я имел в виду, – ответил Алексей Алексеевич с какой-то совершенно новой интонацией, – что мы попали в такое положение, из которого нет выхода. Уже само это положение я считал позорным.
– Позор относился к тем, которые сдались или которые послали?
– Я этого не могу знать, – сказал Алексей Алексеевич, и губы его тронула едва заметная усмешка.
Кают-компания представляла собой просторное помещение с высокими потолками, но от присутствия ста с лишним человек подсудимых, их защитников, судей и секретарей воздух сгустился. В зале кают-компании висело напряжение, но прапорщик по механической части Чепаченко-Павловский своими показаниями невольно разрядил атмосферу. Отрицая свою виновность, он подчеркнул, что, по его мнению, не он сдался, а его сдали неприятелю. Чепаченко-Павловский поступил на службу лишь на время войны из Добровольного флота и с Морским Уставом не успел даже ознакомиться.
– Машину и котлы сдал японцам в исправности, – добавил он простодушно, и это вызвало в зале сдержанные смешки. По рядам прошло шевеление. Многие, застывшие в неудобных позах, нашли минуту подходящей придать своим членам более удобное положение. Слова Чепаченко оживили собрание, как если бы кто-то в душной, полной табачного дыма комнате на мгновение открыл бы форточку, но этой малости хватило, чтобы перевести дух.
Когда был вызван свидетель священник отец Зосима, по залу прошло лёгкое волнение. Головы сидящих в задних рядах закачались: все хотели получше его разглядеть. Зосима прошёл, занял место на кафедре и обвёл зал спокойными близорукими глазами.
Председатель:
– Скажите, что вам известно.
– 15 мая я был на юте корабля, – заговорил отец Зосима, – Неприятель показался с левой стороны и, когда начали стрелять, у нас пробили боевую тревогу. Затем во время стрельбы с верхней палубы по мостику спустился штурман лейтенант Якушев и кричал: "Позор, Небогатов сдался!" Затем были вызваны снизу из кочегарки люди, и старшим механиком было дано распоряжение о затоплении корабля. На юте сошлись матросы, стали надевать койки, спасательные пояса, и затем не помню, они были вызваны наверх и испортили артиллерию.
– Не знаете ли вы, – снова спросил председатель, – как отнеслась команда, когда узнала о сигнале адмирала.
– Не знаю. Команда на следующий день высказывала, что вот нас вели, и мы столько понесли трудов только для того, чтобы отдать нас в руки японцев. Я сказал, что несвоевременно так говорить, когда уже сдались. Они со мной как со священником говорили.