– Да какое уж там геройство. На "Николае" белого флага не могли найти, так простыню вывесили. Такое до смерти не забудешь.
Ночевать он остался у Лановичей. Из головы его всё не шла та странная женщина, которая привиделась ему в суде. Павлуша не мог объяснить причины, но это была первая ночь, когда он уснул спокойно, глубоко и без обычных мучений. И засыпая, мозг его повторял: "то не были бы судимы", и допускал мысль, что это незнакомка из кают-компании Крюковских казарм, чудесным образом умеющая читать мысли, подарила ему этот долгожданный, блаженный сон.
Обвинение, выдвинутое против Павлуши обвинительным актом, не было поддержано прокурором, как не было поддержано оно в отношении ещё многих других офицеров. Однако же, присяжного поверенного Квашнина-Самарина, представлявшего интересы Павлуши, это решение возмутило. Находя, что отказ прокурора от обвинения его доверителя не равносилен оправдательному приговору, Квашнин-Самарин пожелал говорить в его защиту.
– Господа судьи! Мне выпало говорить двадцать первым, защищая притом того, кого никто не обвиняет. Прокурор отказался от обвинения моего подзащитного, но сделал хуже. Он осудил его. Он бросил ряд позорных упрёков. Пора оставить вредное суеверие, что война родит героев. Война только даёт проявиться стратегическим и тактическим дарованиям. Источник же, питающий героев, берёт начало в настроении окружающий бойцов, в сознании необходимости и правоты своего дела, близости к народу, ради пользы которого проливается кровь. Герой всегда должен чувствовать над собой благословение и молитвы своей родной страны. В настоящей войне негде было зародиться этому чувству.
Сразу за ним выступил присяжный поверенный Адамов.
– Такого процесса, который проходит перед нашими глазами, – заявил он, – Россия не знала. С точки зрения жизни и гуманности адмирал Небогатов, спасший тысячи людей, совершил честный и правдивый поступок, а с точки зрения военной он предан суду. 80 человек офицеров, жертвовавших и готовых жертвовать собой, тоже сидят на скамье подсудимых. Их оправдывает церковь, но обвиняет прокурор. Было время, когда на людей смотрели как на пушечное мясо и не стеснялись приносить их в жертву простому капризу. Но времена изменились. Жертвы приносятся и теперь, но не ради отвлечённой фикции, а ради реальной пользы. Прокурор сказал здесь недавно, что закон один для всех. Это, бесспорно, так. Но я, господа судьи, напротив, призываю вас смотреть на дело, как люди, а не как закон. Закон безмолвен и требует применения жизненной практики к живым людям. Когда я мысленно обращаю внимание на эту войну, то вижу страшную язву в сердце России, благодаря которой пролилось так много крови и золота. Когда я подвожу итоги войны ещё недавней, то мне, как бывшему офицеру, кажется, что ни одна страна ещё не переживала таких ужасов, таких систематических несчастий, как наше отечество: постоянные поражения на море и на суше, разгромы, полное истощение страны, внутренняя война, благодаря которой заливается кровью наша родина, бесчестье, безденежье и при этом полный передел всего заново. Большинство из офицеров, присутствующих здесь – люди молодые. Они шли на войну со светлыми надеждами на будущее. И вот они возвратились разбитые, помятые судьбой, в такое время, когда даже геройство отошло на второй план, когда их соотечественники были заняты своими внутренними междоусобиями, когда в их отечестве проносилась буря и горизонт покрылся тяжёлыми свинцовыми тучами…
Оба защитника пожелали задать вопросы лейтенанту Казнакову, и Павлуше оставалось только удивляться, откуда им известны некоторые подробности похода, на которых они заострили внимание суда.
– Не доходя до Скагена в море кораблю пришлось стать на якорь, – начал Квашнин-Самарин, – но была зыбь и надо было заложить кат. Один из старших, лучших матросов, который долго плавал на "Сенявине", был при всяких обстоятельствах и ходил на якорь, теперь вдруг отказывается и говорит: "Я на якорь не пойду, утонешь".