Под мерный перестук колёс Сергей Леонидович читал письмо от Павлуши. Если обычно брат писал исключительно матери, то с некоторых пор доставалось кое-что и на долю Сергея Леонидовича.
"Встретил здесь, – кого бы ты думал? Аркадия Модестовича Хомякова, наследника старого Фитенгофа. Многие годы он в дипломатической службе. Китайским он владеет на удивление хорошо и не упускает ни одной возможности расширить свои познания. По роду своих занятий он обладает обширными знакомствами среди местного населения, и они приносят ему не только познания в нравах этого древнего народа, но и приумножают его собрание древностей. Библиотекой своей китайской он по праву гордится, имеются у него даже несколько маньчжурских манускриптов, которых за их древностью никто уже прочесть не может, а в его коллекции материальных диковинок видел я такие вещицы, что прямо-таки не оторвать глаз.
Аркадий Модестович помнит тебя малышом, хотя подробности, которые он использует для доказательства этого, кажутся мне сомнительными. Как бы то ни было, узнав о твоих занятиях, он по своему почину сделал мне выписку из своего перевода одной знаменитой в Китае книги, которую называют "Записки о камне". Книга эта, совершенно неизвестная ни у нас, ни в Европе, тем не менее имеет здесь такое же значение, как наш "Евгений Онегин". Отрывок, который я прилагаю, по глубочайшему убеждению Аркадия Модестовича, рано или поздно непременно пригодится в твоей работе…"
Сергей Леонидович отложил письмо на столик и уставился в окно, где величаво плыла равнина, позлащённая светилом, диск которого уже провалился за край земной.
Вагоны первого класса в те годы часто катались полупустыми – образованная публика по большей части избирала для своих путешествий западное направление, – Сергей Леонидович был в купе один. Быстрыми шагами почти пробегал по узкому коридору проводник, машинально бросая стремительные взгляды во внутренность отделений.
"Знаю, – продолжил чтение Сергей Леонидович, – что некоторые наблюдения над китайцами, которые я успел сделать, могут пригодится тебе. Почитание ими предков превосходит всё, что может нарисовать самое пылкое воображение. И в помине, верно, нет того уже в наших деревнях. Согласно их понятий, умершие предки и за гробом продолжают как бы земную жизнь: им приносят жертвы, с ними совещаются, спрашивают благословения на разные дела. Это почитание родителей детьми, основанное на преданности, но всего более на религиозном страхе, простирается до того, что ещё при жизни родителей дети заботятся о том, чтобы поднести им гробы, и вполне обыкновенное зрелище представляют эти домовины под навесами у тех, кто побогаче, а у бедняков – под открытым небом, прикрытые циновками или чумизной соломой…
Вообще северную часть Харбина не узнать: на месте прежних пустырей, в нескольких десятках шагов от новых железнодорожных построек по Речной улице, возник целый китайский поселок. При входе в деревню бросаются в глаза деревянные с надписями щиты, чьё предназначение оберегать от злого духа. Такие же щиты попадаются и у входов в фанзы. Деревня состоит сплошь из глиняных фанз, очень скученных, образующих местами столь узкие проходы, что с трудом проезжает арба. Крыши этих жилищ покрыты гаоляном, а это что-то вроде камыша. Колорит однообразно серый или даже чёрный. Немощеная почва улиц тоже чёрная, вывески в виде досок чёрные с золотыми надписями, стены домов серые, костюмы чёрные или тёмно-синие. Только высокие вывески с изображениями драконов раскрашены разными цветами. Окна в фанзах большие, в них вставлены решётчатые рамы, оклеенные бумагой вместо стекол. При таком устройстве в фанзах всегда бывает холодно, и жители, не снимая, ходят всю зиму в ватной одежде. Потолка в фанзе нет, а под крышей, на жердях, развешаны мешки с кукурузой, рисом, сбруя, обувь, одежда, прочая утварь и рухлядь. Для варки чая, согревания рук и раскуривания трубок среди фанзы имеются жаровни с углями, у которых обыкновенно сидят целые часы. Чад, запах бобового масла, дым и копоть от жаровни неизбежны в каждой фанзе. Вдоль стен внутреннего помещения идут каны, покрытые циновками, 2–3 аршина ширины и аршин вышины. Под канами идет дымовая труба от печи и нагревает эту постель. Топятся каны из прихожей, где устроен очаг для варки пищи. Все это не похоже на те хибачи, жаровни с горящими углями, которыми обогревались мы в Киото во время плена.