– Признаться, я тоже этого не понимаю, – согласился Алянчиков. – Личность со своим правом на свободную творческую деятельность существует не менее Божьей милостью, чем государство, – об этом в наше время не стоит и тратить слов. Но согласитесь, что всё дело в форме… Ну-с, что нового в юриспруденции?
– О, полный сумбур, – живо откликнулся Сергей Леонидович. – Такие тесно связанные между собой области, как нравственность и право, были недостаточно исследованы с общей этнографической точки зрения, чтобы можно было говорить о каких-то определенных выводах или результатах. Но, несмотря на это, можно с уверенностью сказать, что всегда, когда эти вопросы рассматриваются даже поверхностно, мы с каждым шагом открываем всё новые сокровища знаний. Теперь уже очевидно, что исследователи, которые систематически изучают нравственные и законодательные учреждения человеческого рода, вводят таким образом в научное исследование этих предметов необходимый элемент, которым чистые теоретики склонны пренебрегать.
– Ничего удивительного, – махнул рукой Алянчиков. – Именно юрист является родственным по духу с диалектической философией. Для того, кто привык постоянно оперировать только понятиями, созерцать жизнь исключительно сквозь очки понятий, абстрактное с психологической необходимостью должно обратиться в сущность, всё более и более становящуюся конкретной. Продолжительное занятие одним только формальным легко склоняет к мысли искать только в нем реальность вещей. Несовпадение реального с тем, что требует идея, такие умы приписывают тёмной власти случая и несовершенству человеческих установлений.
– Да, – согласился Сергей Леонидович, – право по своей природе вне логики… Но руки опускать не стоит.
– В таком случае, – заметил Алянчиков, – обратите внимание на то, что закон во многих древних языках буквально и значит «религия». Екатерина, кажется, где-то писала, что ежели на все просить дозволения, то не было бы права. – Алянчиков усмехнулся. – Но ведь именно в этом пункте и сосредоточено всё древнее право до первых кодификаций…
– Однако нам сообщают о племенах, – возразил Сергей Леонидович, – в которых религиозное чувство едва брезжит, меж тем как они поражают путешественников тем согласием, которое царит среди них… Словом, – заключил он, – я хочу дойти здесь до самого начала.
– Всё же присмотритесь к крестьянской жизни. В ней ещё держатся те исходные моменты, которых вы ищете, – посоветовал Алянчиков. – Подавляющее число верующего, особенно крестьянского населения вспоминает ведь о Боге, о церкви либо формально, в установленные воскресные и праздничные дни, когда церковный календарь даёт лишь традиционный предлог погулять, попраздновать, попьянствовать, либо всерьёз, в угрожающих случаях жизни, при тяжёлой болезни, эпидемии, засухе, неурожае, падеже скота, пожаре и прочее. Вот тут-то верующий крестьянин не на шутку вспоминает свою религию. Но что же он от неё требует? Отнюдь не обещания загробного блаженства. Он обращается к чудотворным средствам воздействия на природу: заказывает молебны о здравии, о дожде, поднимает чудотворную икону, идёт к святым местам, к мощам. Словом, верующий наш ожидает от своей религии магической помощи, магического вмешательства в будничную жизнь. Иными словами, даже в сложных, высокоразвитых религиях важнейшее значение на деле принадлежит именно магии… Да и сами мы, – добавил Алянчиков, – в своей наследственности, в крови и нервах всё ещё древние люди, заворожённые поэзией старых столетий, религий, чувством чести, моралью… Да, наши боги всё ещё живут в нас… Мёртвые следят за живыми, – так, кажется, сказал Элизе Реклю в своей знаменитой книге о первобытных народах…