– Но и по-другому ведь бывает, – возразил Сергей Леонидович. – Тут и сам помрёшь, а злодей-то и весел и румян.
– Будьте покойны, – веско сказал Игнат, – детки ответят.
– А они-то чем виноваты? – возмутился Траугот.
– Оно, вроде и так, – задумчиво проговорил Игнат, – вины-то нет на них прямой. А всё кровь-то одна. Вот через это в ответ и пойдут. Через род, стало быть.
– А чего же Бог медлит наказанием? – спросил Сергей Леонидович.
Игнат поиграл кнутовищем, посмотрел куда-то поверх головы Сергея Леонидовича.
– Ах, барчук, ну как вам растолковать? – усмехнулся он. – Хлопот, должно, многоть. Ну вот хучь меня возьмите и лошадков. Я ей и царь и бог. Она стоит, голодная, думает про себя: забыл меня Игнат, околеть мне теперь. А я по-омню, – лукавой улыбкой улыбнулся Игнат. – Я ить всё помню. Я-то знаю, когда приду да овса всыплю. Я за ей ответственный.
– А если забудешь, или ещё что?
– Я ить их люблю, – сказал Игнат и призадумался. – А если и забуду часом каким… Так на то я и человек. Я-то…
– А если помрёшь? – не отставал Сергей Леонидович. – Если Бог умрёт?
– Ну вы и скажете, барчук, – только и вымолвил Игнат, с опаской глянул на Сергея Леонидовича и пошел прочь и долго ещё голова его покачивалась от возмущения.
В середине мая Павлуше предстояла инспекция небольшой станции Шаньши. Станционные постройки окружал довольно густой, но невысокий лес, взбегавший на гряду невысоких холмов. Начальник станции оказался молодым человеком, немногим младше самого Павлуши, занимавшим свою должность ещё только совсем немного времени. Звали его Аполлинарием Григорьевичем. Показывая своё хозяйство и делая объяснения, он поминутно краснел от волнения, хотя Павлуша держал себя вполне дружелюбно. На дрезине они вместе с дорожным мастером, приземистым пожилым хохлом по фамилии Марченко, доехали до семафора. На обратном пути Аполлинарий Григорьевич озабоченно сказал:
– Как будто тележка стучит?
– Зараз побачим, – спокойно отозвался Марченко.
Осмотрев всё то, что было положено, Павлуша расписался в журнале. До ближайшего поезда оставалось пять часов, и надо было как-то скоротать это время. Аполлинарий Григорьевич, обрадованный миролюбием Павлуши, хлопотал об угощении.
– Пожалуйте, самовар готов, – пригласил он Павлушу.
Войдя в кабинет, Павлуша тотчас увидел на столе свежий номер "Нового времени" с передовицей Меньшикова "Мученики за Россию". Видимо, перед его приездом начальник станции читал как раз эту статью.
– Вы позволите? – спросил Павлуша и, не дождавшись даже ответа, взял в руки газету, тотчас погрузившись в чтение.
"Завтра тяжёлый наш «судный день», день поминовения флота, погибшего под Цусимой, – писал Меньшиков. – Четыре года назад в этот день со стоном повернулись кости Петра Великого в гробу. В далёком океане огромные броненосцы русские горели, перевёртывались один за другим, шли ко дну. Другие – неслыханное дело! – спускали священный флаг России и сдавались целой эскадрой. Третьи – целой же эскадрой – бежали с места боя… Страшно вспомнить, что тогда происходило, точно кошмар какой-то. Но из этого разгрома и постыдного малодушия, из пучины унижения, небывалого и невероятного, поднимаются, точно волшебные призраки, бесчисленные примеры мужества, неустрашимой смерти…
На днях вы читали в "Новом времени" о броненосце "Александр III" гвардейского экипажа, на котором все офицеры и вся команда погибли, до одного человека. Вы помните, как на опрокинувшемся гиганте, на киле его в последние минуты стояли несколько офицеров и матросов и кричали «ура!» идущим на гибель русским кораблям. Океан разверзся и в бездонной своей могиле похоронил такое же великое, как он, непобедимое чувство долга. Под портретом Курселя, молодого красавца моряка, вы читали, как он с товарищами на «Суворове», Вырубовым и Богдановым, отказался покинуть корабль, хотя бы и тонущий, и предпочёл вместе с ним перейти в вечность. Три героя, единственные оставшиеся в живых на «Суворове» (после съезда адмирала Рожественского), вместе с небольшой кучкой команды отстреливались из винтовок от японских миноносцев. Но их было не три, их было гораздо больше. Вот что мне пишет вдова ещё одного погибшего на «Суворове» – лейтенанта Новосильцева: «Со слов самого Рожественского я знаю, как невыносимо страдал покойный муж мой от жестоких ран и как он с одной рукой (другая была оторвана) и тяжело раненный в грудь отдавал до последнего момента распоряжения – не переставать стрелять. Он первый отказался спастись на „Буйном“, желая остаться до последней искры жизни верным своему святому долгу. Оставшиеся в живых офицеры говорили мне, что это исключительный пример геройства. И вот этот герой забыт! Боже, как это тяжело мне и моему сыну Алёше!»