С Напольновским доктором Гаврилой Петровичем Шаховым, несмотря на известную разницу в летах, Сергей Леонидович сошелся легко и просто. Раз в неделю Гаврила Петрович по обязанности совершал инспекторские поездки в фельдшерский пункт в Муравлянке, а там неизменно заворачивал в Соловьёвку. От Муравлянки же до Соловьёвки считалось всего три версты.
Доктор для Сергея Леонидовича оказался сущей находкой. Был он старожилом уезда, четыре трёхлетия избирался гласным уездного земства и ему были ведомы многие тайны местной жизни.
– А служба – что ж-с? Послужить и здесь можно. И даже нужно. Обживетесь, попривыкните, в дела войдете, и сами увидите свою выгоду прямую. Сапожок наш – что ж. Один из тех бесчисленных сонных углов, которыми Бог только ведает. Да ведь как посмотреть. Чем крепче будет стоять в уезде общественное дело, тем и ваши хозяйственные дела только приобретут. Казалось бы – куда проще, а вот поди ж ты скольких надо убеждать в очевидном. И всё-таки дело идёт, сударь мой, идёт дело!
Впрочем, Шахов, как и Кульберг, смотрел на вещи трезво и советовал не обольщаться.
– Я вот, простите уж, быть может, и не мое дело, а предостеречь считаю обязанностью, – немного сконфузясь, сказал он как-то.
– Что такое? – удивился Сергей Леонидович.
– А вот что…
В числе угодьев Соловьёвки, принадлежавших Казнаковым, была небольшая лесная дача. Как-то ягодновский однодворец срубил там молодой дубок. За этим занятием его застал стражник и препроводил к волостному старшине. Тот заключил мужика в холодную и дал знать Сергею Леонидовичу. Увидев мужика, Сергей Леонидович объявил становому, что дерево срублено с его разрешения. Услыхав это, мужик вскинул на Сергея Леонидовича изумлённые глаза. Мужика отпустили, но случай этот стал широко известен и как-то дошел до Напольновского доктора.
– За разные пакости взыщи, – наставлял он. – Крестьяне за это не осуждают – лишь бы взыскивать по справедливости. Свои вины, если это действительно вины, они признают. А если на все будешь смотреть сквозь пальцы – дураком назовут и так ославят. "Совсем плохой барин", скажут. Добра настоящего вы не сделаете, а себе навредите. Вот я здесь в уезде с 1899 года, всякого насмотрелся, но один случай из ума нейдет. Было это зимой 1906 года, если правильно помню. Проживала тут одна старушка-помещица, не из крупных, но жила, так сказать, справно. Детей пристроила и вся отдалась благотворительности. Жизнь её всецело была наполнена заботами об односельчанах. Из своих скудных средств она помогала всем нуждающимся, хлопотала по их делам, лечила их, у тяжелобольных просиживала целые ночи… Эту благодетельницу совершенно ограбили, а ночью сожгли всю её усадьбу, и она, в одном белье, чудом спаслась из горящего дома.
– Да быть не может! – воскликнул Сергей Леонидович.
Доктор только грустно покивал, удостоверяя сказанное.
– А ведь это тот самый народ, о котором лили слезы поколения сердобольцев начиная с декабристов, – заметил доктор.
– С Радищева, – подправил Сергей Леонидович, – а пожалуй и с Поленова.
– Пусть, – согласился доктор. – Счастье её, что сын в Петербурге на хорошем месте. А то бы как? Куда? В богадельню? Не пойму я, что у нас за народ. А, впрочем, прощайте, – решительно засобирался Гаврила Петрович. – Мне сидеть недосуг – надобно ехать в Троицкое. Сын Варвары Андреевны ещё вчера присылал за мной. Там у них работник заболел весьма странно. Опасаются, не тиф ли.
– Как?! – воскликнул Сергей Леонидович. – Разве он здесь, младший Урляпов?
– Куда ж ему деваться, – немного удивлённо ответил Гаврила Петрович, – когда он под надзором?