С появлением кодексов ситуация меняется: запрет, как табу, нарушение которого прямо и безоговорочно ведёт к гибели его нарушителя, в них не исчезает полностью, но уступает место статьям положительного права. Устами закона общество говорит своим членам, чего делать нельзя и что произойдёт, если кто-то всё же решится его преступить. Такая постановка вопроса как бы признает в человеке наличие свобдной воли, признает за ним право на преступление и оставляет ему выбор. Как бы то ни было, само положительное право дается только тем, кто в состоянии его нарушить, заключает наш знаменитый философ Владимир Соловьёв. Ещё апостол Павел говорил помощнику своему Тимофею, что закон положен не для праведных, но для беззаконных и непокоривых, нечестивых и грешников. Добро, как таковое, должно быть безусловно свободно. Это вне вопроса. Вопрос только в свободе зла; мы утверждаем свободу и за ним, но только с некоторыми ограничениями, которые требуются разумом.
Это наше рассуждение входит в согласие с позднейшими взглядами Иеринга, высказанными им незадолго до прекращения им научной деятельности. Право, таким образом, предполагает свободу, а следовательно, и возможность злоупотребления ею. Принуждать человека к доброму, разумному не столько потому есть прегрешение против его назначения, что таким образом ему преграждается выбор противоположного, сколько потому, что у него отнимается возможность делать добро по собственному побуждению…
Когда явился ротмистр Муравьёв в сопровождении стражников, прокурора и оробевшего Игната, открывавшего въезд, Сергей Леонидович искал одно нужное ему место в последней книге Иеринга «Цель в праве», а именно то, где знаменитый немецкий юрист определяет право как обеспечение условий жизни общества в форме принуждения, и чрезвычайно досадовал на себя, что не удосужился сделать закладку.
Если с ротмистром Сергей Леонидович уже имел возможность видеться в Ряжской тюрьме, куда он привозил своему опальному другу кое-что почитать, то прокурора он видел впервые – то был какой-то из новых.
– Чему обязан, господа, – поинтересовался Сергей Леонидович, всё ещё не отрывая взгляд от страниц, которые он нетерпеливо перелистывал, – столь приятной неожиданностью?
В эту самую секунду часы "Буре" стали бить полночь и все участники сцены, точно это был колокольный звон, благоговейно дождались его окончания.
– Мы намерены произвести у вас обыск, – объявил ротмистр, хмуро оглядывая помещение. Если в октябре в Троицком ротмистр был, что называется, в своей тарелке и твёрдо знал, что делает, то на этот раз чувствовалось, что действует он как бы нехотя и поневоле.
– И ордер у вас есть? – поинтересовался Сергей Леонидович, с досадой захлопнув книгу и перехватив цепкий взгляд ротмистра, который тот бросил на обложку.
– Против вас, ротмистр, я не могу питать неудовольствия, – сказал Сергей Леонидович. – Вы получили такое ничтожное образование, что едва понимаете, что творите. Но вы, милостивый государь, – обратился он к прокурору, – вы знаете, какую роль играете во всём этом. Вы получили университетское образование. Вы знаете закон, и знаете, что попираете сами закон, какой он ни есть, и прикрываете вашим присутствием беззаконие.
– Вы позволите? – спросил ротмистр и взял со стола "Борьбу за право".