И опять клубилась кудель, куда-то в бесконечность текла с неё ворсистая нить; ему захотелось стать этим колесом, спицей этого колеса, затеряться в веках, в тысячелетиях. Глаза его заволокло туманом, и не хотелось непроизвольным движением век возвращать зрению привычную резкость.
– Слышно, волк ходил, волка взяли, – опять донёсся до него голос Прасковьи.
– Взяли, – устало сказал Сергей Леонидович. – А всё равно собак подрал.
– А то ж, – сказала она, и вдруг усмехнулась. – Это так тятьку твоего пугали, бирюком. Вот, говорю, придёт бирюк, заберёт тебя. А кто такой бирюк? Бог знат. Волк и есть бирюк. Старики так-то судили. – Она остановила прялку, тяжело поднялась с табуретки и поднесла ему что-то от печки. – Нат-кось, оржаных вечор напекла. Не осуди, родимый, на большем, что уж случилось. И то сказать, – улыбнулась она ещё шире, – у Агафьи чать с голоду не опухнешь.
Сергей Леонидович послушно взял ржаную лепешку и стал жевать её, не чувствуя вкуса. Методологические категории опять овладели его мыслью. Но в глубине души он сознавал, что именно это разграничение и затмевает дорогу к истине, что разграничение это роняет само значение мысли, и что истиной, выражаясь терминологией его работы, может быть только слово опившегося хаомой провидца. Им владело чувство, что только что он постиг нечто такое, что снова делает разум его ясным, способным постигать, понимать, и именно поэтому он понимал, что это нечто не может быть выражено человеческой речью. Не находилось слов для описания этого состояния. Лишь несколько старых чувство вынесло на поверхность сознания. "Да, всё так, – думал он в невесомом блаженстве, – всё это именно так. Свобода это только другое название справедливости, только другое название справедливости".
Сергей Леонидович ехал на земской тройке, подняв воротник шинели, и в голове его вертелись давнишние слова Нарольского: «Ерунда! Все нелепость, ерунда». Еще в 1902 году министр внутренних дел внёс на рассмотрение губернского собрания вопрос о недопущении к земским выборам лиц, за которыми числится недоимка в размере более половины оклада. Собрание решило этот вопрос отрицательно, мотивируя это тем, что и теперь многие не являются на избирательные собрания, а при недопущении недоимщиков выборы в дворянской курии и совсем могут не состояться. Каждое своё выступление Сергей Леонидович неизменно заканчивал словами: «И всё-таки я считаю, что оплату мирских повинностей, лежащих исключительно на крестьянах, разложить и на имущества, принадлежащие дворянам, купцам, мещанам и почётным гражданам».
На сентябрьском собрании Сергею Леонидовичу удалось убедить составить ходатайство, чтобы старшие нотариусы не утверждали крепостных актов до уплаты недоимки земских сборов, числящихся на продаваемом имуществе.
И вот только что ему стало известно, что в губернском собрании, проходившем в эти самые дни, ходатайство было отклонено из тех видов, что старшие нотариусы будут требовать уплаты и других сборов, а это очень стеснит продавцов имений и будет задерживать совершение сделок.
Неудачи в этом вопросе буквально удручали Сергея Леонидовича. На ум опять пришла трагическая история Наташи Гобято. "Да что же это за люди?", – раздосадованно недоумевал он. – Сами идут к пропасти, и нас за собой тянут". И он ощущал себя заложником этого эгоистического тупоумия. И вспомнилось ему тут кстати, как зашёл зачем-то к Гапе на Филиппово что ли заговенье, и застал старчика Хфедюшку, и слышал ненароком обывок его бормотаний: "Стенька – это мука мирская. Это кара Божья – Стенька-то. Он придёт, придёт… Он по рукам разбирать будет… Ему нельзя не прийти".
Юрисконсульт уездной земской управы частный поверенный Попов, по поручению управы, подал в Окружном суде иски к тридцати пяти крестьянским обществам на сумму в сорок тысяч рублей. Задолженность земству на такую сумму образовалась отчасти от невозврата ссуд, отпущенных земством на постройку школ, отчасти от неуплаты существовавшего до прошлого года подворного тридцатикопеечного налога на их содержание.
Даром приглашённый в управу податной инспектор обращал внимание собрания на исключительную бедность крестьянских обществ и постигший их неурожай и призвал к рассрочке платежей – большинство гласных высказались за иск. За Соловьёвкой числилось без малого две тысячи рублей…
Да и вообще чувствовалось какое-то равнодушие, падение энергии. Доклады, в кратких извлечениях подготовительных комиссий, и даже сметные ассигновки, едва выслушивались и утверждались почти без обсуждения, лишь бы поскорее отделаться и уехать.