А власть словно глумилась над здравым смыслом, чем еще более добавляла уныния в земскую среду. Недавно управа доложила губернскому собранию, с какими трудностями ей приходится вести издание "Земского сборника". Местная цензура запрещала печатать статьи, помещённые в земских изданиях других губерний, не допускала помещения в Сборнике извлечений из напечатанных докладов своему же губернскому собранию, сообщения, взятые из земских и общих периодических изданий, вычеркивались, и наконец апофеозом этого безумия стал случай, когда сообщение официального характера, помещенное в "Правительственном Вестнике", не разрешено было для Сборника.
Проехали по мосту через Ягодновку, и показалась Соловьёвка – заметённая снегом, заставленная одоньями, будто росшая из земли. На кладушках и соломенных крышах улеглись перины снега. Сергей Леонидович смотрел на деревню, будто видел её впервые, словно только сейчас открылась ему убогость, серость и безысходность той жизни, которую десятилетиями вели её обитатели. За редкость здесь было встретить двойную звязь. Кое-где в избяных окошках робко мерцали тусклые огоньки. "Боже мой! – с тоскою думал Сергей Леонидович. – Боже мой".
Замкнувшись в кабинете Павлуши, Сергей Леонидович тупо смотрел в стену. Работа его застоялась. Некоторые книги по его предмету, выписанные и полученные ещё летом, так и лежали неразрезанными.
На столе горела привернутая лампа, и Сергей Леонидович держался глазами за маленький жёлтый лепесток керосинового пламени. Он вспоминал Гейдельберг, широкий, покрытый лесом холм над городом, на котором высится замок герцога Баденского, который в праздничные дни элегантно подсвечивался электрическим светом. Сергей Леонидович вспоминал, как в ночной тишине тысячи студентов с зажжёнными факелами длинной вереницей медленно двигались по улицам, блики их факелов падали на быстрые воды Неккара, сердито бурлящего под каменными сводами Старого моста, как на площади перед университетом горой сбрасывали факелы, огненный столб поднимался к небу, а студенты, окружив объединенное пламя плотным кольцом, пели средневековый студенческий гимн Gaudeamus igitur, а потом не всегда пристойные песни Шеффеля. Он оторвался от своих видений и перевёл взгляд за окно. Беспросветная белёсая темень будто давила на стекло, чтобы заполнить собою и это маленькое обжитое пространство. Ввернув лампу больше, он приблизился к карте Боко ди Катарро и стал её разглядывать. Итальянская надпись рождала призрак Европы. Снова привернув лампу, он опять уставился в окно. Не верилось, что где-то там, за этими снегами, за этими равнинами лежат ярко освещённые города, кипит умственная жизнь, гремят с университетских кафедр витии. Накануне он получил открытку от Нарольских из Пизы. Он долго любовался ею, этой оберткой якобы иной жизни, а потом, в порыве злого вдохновения написал на свободном её месте юношеское Павлушино стихотворение: "Ночь… поля… луна сияет, нет жилья кругом. Только белый снег сверкает синим огоньком… С побелевшими ветвями, словно в царстве грез, старый лес трясет кудрями сосен и берез… А вдали полоска света сквозь ночной туман: то блестит огнями где-то город-великан… Так и кажется порою, что среди огней он поспорит красотою с красотой полей…"
Спустя несколько дней, встретив Рождество в обществе отца Андрея Восторгова и жены его Василисы Ниловны, дьякона Зефирова и Гапы, он уехал в Москву, а оттуда, осмотрев несколько частных картинных галерей – Солодовникова, Боткина, Цветкова, – которые были в таком распространении у московских меценатов, да пообедав разок у знаменитого Тестова, порывшись в библиотеке Румянцевского музея, отправился в Петербург.
Лановичи, гостеприимством которых пришлось воспользоваться Сергею Леонидовичу, сменили адрес и уже не жили на Почтамтской улице, а занимали просторную квартиру на Фонтанке в доме Гречишникова, и чуть не насильно перевезли к себе его несложные пожитки из номерa «Hоtel Dеmouth», где он было остановился. Горькие чувства от скоропостижной смерти Александры Николаевны несколько заслонили несчастье с Павлушей, однако даже то небольшое время, утекшее после этих грустных и тревожных для чуткого сердца событий, уже позволяло вести общение, не сверяясь постоянно с правилами приличий.
Детей в семье не прибавилось, их по-прежнему было двое, хотя детьми они оставались лишь в отношении своих родителей. Сын Лановича, Михаил Константинович, тремя годами старше Сергея Леонидовича, несколько лет тому окончив училище Правоведения, служил в Русско-Азиатском банке, но по каким-то своим причинам не спешил покинуть отчий дом, а младшая Лиза, которую покойный Павлуша знал еще гимназисткой, превратилась в очаровательную, умненькую восемнадцатилетнюю девушку, слушательницу Бестужевских курсов. Сергея Леонидовича принимали отлично, интересовались им вполне искренне, словно угадывая, что он прибыл оттуда, где, возможно, вызревало решение их общей судьбы. Всех интересовало положение дел в деревне.