Выбрать главу
* * *

Ужин у Донона грозил перейти уже в завтрак. Уже отдали должное и «Монополю», и «Силлери гран муссе». Сергей Леонидович распалился и словно строчил из пулемета:

– А Морелле, который открыто требовал равенства имуществ? А Мабли, который доказал, что одно только политическое равенство без экономического будет неполным и что при сохранении частной собственности равенство будет пустым звуком? А Кондорсе, заявлявший, что всякое богатство есть узурпация? А Бриссо, утверждавший, что частная собственность есть преступление против природы?

– Но как вы, юрист, можете проповедовать подобные вещи? – возмущался Волькенштейн.

– Да ведь я их не проповедую, – возражал Сергей Леонидович. – Я только говорю то, на что мне, как наблюдателю, указывают факты. А они говорят мне, что будущее вполне способно поставить нас лицом к лицу с новыми формами общежития.

– Вы, кажется, землевладелец? – вмешался больше молчавший дотоле Анучин. – Так отдайте её, эту вашу землю. Никто же не может воспрепятствовать вам распорядиться своей собственностью, как считаете по истине. Яко наг, яко благ.

Сергей Леонидович вспомнил, как спьяну "жаловал" соловьёвских крестьян "в вечность", и ему стало стыдно.

– Надо бы отдать, – сказал он и покраснел, – но пока я не допишу диссертацию и не добуду места в университете, сделать я это не могу. Хоть и стыдно в этом признаваться, но это так.

Присутствующие отдали должное откровенности Сергея Леонидовича и даже предложили за него тост.

– И всё же с собственностью вы хватили, – примирительно сказал Александр Фёдорович. – Надо ли доказывать, что принципы, которыми вдохновлялась русская революция, и цели, к которым она направляла, не только не одинаковы с принципами и целями Французской революции, но и прямо противоположны? Это обнаруживается особенно ясно в отношении обеих Революций к собственности. Последняя является краеугольным камнем Французской революции, её главнейшей действенной силой и результатом. Напротив, русская революция направлена на полное её отрицание. В связи с этим глубочайшим различием реального действия обеих революций находится и другое, заключающееся в области их общих идей. Так, вся полнота активной силы Декларации прав была заключена в принципе политической и гражданской свободы. Равенство Французской революции было не столько фундаментальной идеей социального переустройства, сколько способом атаки, который казался полезным для разрушения исторических препон свободного развития человека и его индивидуальной деятельности. Другими словами, равенство там было лишь средством, а истинной целью была свобода. Совершенно иначе сложилась идеология и психология нашей революции и вообще всего русского либерализма. Действительной целью их всегда было равенство, полное и всеобщее: пусть даже равенство голодной смерти, но лишь бы равенство! А свобода, освобождение были для русской революции лишь одним из средств достижения этой цели. В сущности, русская революция никогда не принимала свободу за самостоятельную цель развития. Она никогда не дорожила ею. Можно даже сказать, что русская революция понимала свободу столь же мало, как и русская реакция.

– Всё это оттого происходит, – заметил Сергей Леонидович, – что у нас те, кто называет себя либералами – в душе самые настоящие радикалы, а те, кто сочувствует радикалам – в душе либералы.

– И всё же путь наш западный, – сказал Михаил Константинович. – Когда рассматриваешь портреты деятелей нашего прошлого или даже просто фамильные портреты, то поражаешься прежде всего тем, какие у этих людей были не-русские лица! Это были меньше всего богоискатели – это были люди, давно нашедшие своего Бога и вполне уверенные в нём. Воли не может быть без ясности, и у них был как бы врожденный вкус к ясности, к точности. Они жили более рассудком, чем чувством. Высшие классы всегда заражают низшие – и в плохом и в хорошем, то есть до некоторой степени сообщают всему обществу свою физиономию. Аристократия и создает народ – по своему образу и подобию, разумеется, если и она сама жива, если в ней самой не угасла творческая энергия. Кто помнит, каким был русский крестьянин ещё в семидесятых годах прошлого века, тот не усомнится в том, что, оставаясь русскими, мы были более европейцами, чем сейчас, в эпоху этой пресловутой самобытности.