Несомненно, что Черногория наиболее обязана своими теперешними успехами и значением способностям, энергическому характеру и необыкновенному уму своего государя. Князь и народ не раз испытали превратности судьбы. Всего тяжелее им пришелся 1862 год, когда в самом Цетинье Омер-паша предписывал горцам условия мира, почти уничтожившие независимость страны. С тех пор не только потерянное было возвращено и наверстано, но владения распространены, закруглены и примыкают теперь к самому морю. Предстоят заботы, как восстановить разоренный до основания Антивари, как обуздать албанцев, как держать баланс точно на натянутом канате между различными внешними влияниями, между Веною и Петербургом. Средства князя весьма скромны; главный ресурс его казны это субсидии, охотно и с давних времен уплачиваемые обеими великими христианскими державами за испытанную готовность черногорцев к войне с турками. Князь воспитывает дочерей в Петербурге, но, говорят, намерен отдать своего сына на воспитание в Вену. Австрия для Черногории опаснее турок. Поводом к постоянным неудовольствиям служит присутствие на черногорской территории выходцев из Босны, Далмации и Герцеговины, которым не может отказать Черногория в гостеприимстве с силу своих вековых преданий насчет свободы убежища. Никогда не забуду двух дней, проведенных в Цетинье. Не мог я вдоволь насытиться и легким горным воздухом, и свободою большею, нежели где бы то ни было, похожею на ту, какую ощущаешь в Швейцарии…"
Весной побережье Боки Которской особенно прекрасно: жара ещё не томит, до начала курортного сезона ещё далеко, и только красные лакированные лодки меланхолично, наискосок пересекают залив. Большие круизные лайнеры ещё не подходят к Котору, туристы встречаются единицами, и содержатели ресторанчиков выходят на воздух из пустых помещений и просто стоят, созерцая текущую жизнь.
По сравнению с прошлым своим приездом Михаил нашёл некоторые изменения. Дом на первой линии был достроен, одет, как в доспех, жёлтым мрамором, и у него даже появилось название: "Villa lav". Сначала по созвучию с английским слово "lav" ассоциировалось с любовью, но когда Михаил справился в словаре, выяснилось, что lav это всего лишь лев.
Людка чувствовала себя так, словно огромный лучезарный и бесконечно приветливый мир распахнулся ей. Самые изысканные ароматы диковинных и невиданных цветущих растений неожиданно налетали и обволакивали, суля нескончаемую эдемскую ласку. Каждый новый день был непохож на предыдущий: хребты то мрели в золотистой дымке, то реяли розовыми облаками, то закутывались в белый туман, или ложились ничком, согревая воду своими отражениям, а то на вершины их наползали тучи, свешивая подолы на серые склоны в зелёной щетине можжевельника, и тогда казалось, что над гигантскими стенами натянуто посконное полотнище, наглухо скрывающее небо.
Горы дремали у тихой воды. Дома, прикорнувшие у их подножий на узкой полоске возделанной земли, казались белыми пятнами. Вода, влекомая сокровенными течениями, то покрывалась рябью, то стлалась зеркалом. Солнце, опережая время, заливало светом, или, прихорашиваясь, медлило за гребнями, и ранним утром их будил крик рыбака. "Рибе-е, рибе-рибе-е", – нараспев кричал он в окна сонных домов, бредя вдоль берега со своим уловом, и беспечным голосом своим уподоблялся птице, славящей нарождающийся день…
Дом, местонахождение которого никак не удавалось установить по фотографиям, сейчас отыскался удивительно легко, словно только их и ждал.
Вспомнив о церкви о за домом, о которой упоминал его маленький племянник, Михаил повлёк Людку в гору. Подниматься пришлось недолго – каких-нибудь пять минут. Осенённая дубами с замшелыми стволами, пористыми маслинами, лавровишней и ольхой, на склоне стояла крохотная однокорпусная базилика с апсидой, сложенная из обтёсанных камней и покрытая черепицей. Это простое сооружение строгих пропорций привело Михаила с Людкой в восторг. Дверь оказалась заперта, но через узкое, как бойница, боковое окошко кое-как можно было разглядеть покрывающие стены византийскую роспись.