Слева от входа лежала поеденная временем надгробная плита, под которую уходил как бы небольшой лаз сантиметров сорок шириной, проделанный, скорее всего, каким-то зверем. Опустившись на колени и заглянув туда, Михаил разглядел жёлтые человеческие кости. Собрав вокруг несколько камней, он заложил дыру, и только тогда бросил взгляд на поверхность надгробия. На нём он различил всё тот же знакомый ему рисунок, украшавший герб и ложку.
Они пошли по тропе, уводившей в направлении Прчани, и через пятьсот метров начался спуск. Здесь-то, когда в просветах прибрежных построек синими кусками завиднелась вода, они неожиданно и вышли к нему.
Тропинка, огибая величественные дубы, никак не хотела кончаться и будто вела в самую небесную синь. Они остановились на террасе, уставленной сизыми оливковыми деревьями. Их гладкие, пористые, витые, жилистые стволы, словно заплетенные в косы, наклонно стояли, растрепав седые гривы. Среди них росло абрикосовое дерево в нежном цвету своих белых чуть помятых листьев. Вид, открывшийся с высоты, завораживал и не позволял отвести взгляд.
К склону поражающего воображение хребта прилепился чистенький старинный Пераст, вздымая острые колокольни своих церквей. На голубой воде, как необычные корабли, навечно положившие здесь якорь, лежали островки. Кобальт воды, чёрная зелень кипарисов, светло-жёлтый камень строений, будто напитавшийся солнцем, горы в дымке рассеянных его лучей, – всё это представляло взору удивительное смешение красок.
Людка внезапно заплакала.
– Просто, – глотая слезы, призналась она, – я никогда не думала, что увижу такую красоту. Зачем люди воюют, когда есть такая красота?
– За неё они и воюют. Чтобы обладать ею.
И тут некая сила, неизмеримо более могущественная, чем влечение, которое они испытывали сейчас друг к другу и которое, казалось, невозможно было разорвать ничем разумным, толкнула их друг от друга. Они лежали, даже не касаясь частями тела, но связь их, на какое-то время перестав быть плотской, стала ещё крепче в чувственности. И всё, что было потом, не имело никакого привычного значения.
Дом стоял под огромными дубами. По его стенам, сложённым из тесаного камня, пластался плющ. Две боковые лестницы, изящно соединенные небольшой площадкой с балюстрадой, вели на второй этаж. Дворик был забран невысокой каменной оградой, а в середине его круглой купой стояло, как поджавшая ногу цапля, лимонное дерево, сплошь усыпанное яркими плодами.
– Ну, собственно, вот, – только и сказал Михаил и уселся на ограду. – Нашли.
Солнце нежилось на яркой зелёной траве двора, и только сдержанное в этот обеденный час пение птиц нарушало тишину.
Людка, осторожно приблизившись к стене, разглядывала герб. Сомнений не было: стрела готова была лететь, рука держала маслиновую ветвь, а внизу полукружием было начертано имя владельца – Marko Cevich.
– Ну что, – спросил Михаил тоном сдерживаемой гордости, – наш?
– Наш, – сказала она.
– Вот бы и нам восстановить в Соловьёвке усадьбу, – неожиданно для неё сказал Михаил.
Людка рассмеялась настолько непринуждённо, что всё вокруг встрепенулось, самый дом, пока звучал её смех, сказался живым, и в этом уединённом уголке, погружённом в сладкую дрёму минувшего, будто скользнули тени прошлого. Но Михаил даже обиделся.
– Что же тут смешного? – сказал он расстроенно. – Они могут, а мы не сможем? Понемногу, постепенно. Москва не сразу строилась. У нас просто натура такая – взять да и сделать всё разом дня за три. Вон церкви обыденные в один день по обету строили, а сейчас так офисы строят. А они тут по камешку, не спеша. Вчера развалина стояла – сегодня, глядишь, уже сказка. И всё незаметно.
В словах его был резон, потому что побережье стряхнуло с себя сон безвременья и стало прихорашиваться, как будто твёрдо решив вернуть себе прежние добротность и изящество. Всё подновлялось, фасады старинных домов покрывались строительными лесами, с пальм состригали засохшие побеги, разбивали цветники.
От дома уходить не хотелось, но солнце, скользнув по ершистому гребню, покатилось по противоположному склону хребта, и прохлада погнала их вниз. По узкому каменному проходу, устроенному для стока вод, они спустились на дорогу. Берег образовывал здесь правильно очерченную отмель, которая заканчивалась мысом, на котором стоял чёрно-белый маячок, и называлась Markov rt, то есть мыс Марко. По дороге домой им встретился Лука.
У каменной стены стоял согбенный старичок и возился с собакой. Одет он был в синий вылинявший халат, подпоясанный простой бечёвкой, из-под которого выглядывала овчинная жилетка. Сложно было поверить, что этот не совсем опрятный человек, как уверял Ваня, один из крупнейших землевладельцев в Которской бухте. Общая стоимость участков, которыми он владел, приближалась к десяти миллионам долларов, но сам Лука будто бы жил в ином мире. В то время, когда на любом пригодном для того клочке земли в лихорадочной спешке возводились курортные строения и доходные апартаменты, он всю свою землю завещал местной церкви, и являлся на улице, то есть на дороге, в окружении безродных собак, сбегавшихся под сень его крова, казалось, со всего побережья.