– Гласный Шахов! – обратился к Гавриле Петровичу председатель собрания князь Волконский со всей возможной любезностью проигравшей стороны. – В вашу гимназию будут ли приниматься лица других сословий?
Гаврила Петрович склонил голову и любезно ответил:
– Ваше сиятельство! Над дверьми гимназии давайте сделаем надпись: "Свет Христов просвещает всех!"
Часть пятая
Весна в четырнадцатом году наступила рано и споро. У подножий деревьев снег осел кругами, местами потаял, и показалась жухлая трава, распластанная по серой земле. Дни прибывали. Небо, ласково подсвеченное солнцем, покоило душу нежной голубизной.
С наступлением тепла, подобные перелётным птицам, явились Нарольские. Узнав об этом, к семи часам вечера Сергей Леонидович был уже в Несытине.
– Собираюсь за границу, – первым делом объявил он.
– И давно пора, – одобрительно сказал Александр Павлович.
Сергей Леонидович в общих чертах изложил цели своей поездки.
– Черногория – страна крошечная, в течение многих веков совсем изолированная и замкнутая. Связанная теперь с Европой, она является в своей первобытной простоте, без сословных перегородок, без оторванной от народной почвы интеллигенции, далеко заскакавшей вперёд от народа, и даже без писанного закона, потому что давным-давно заглохла здесь и память о том, что эта вотчина Черноевичей когда-то была частью великосербского государства и пользовалась Законником царя Душана. И вот явился Богишич и преобразовал глыбу обычая в современный гражданский кодекс. Его Законник был составлен для страны, где не было учёных судей, юристов, и где даже далеко не все судьи умели грамоте. Судите сами, в каких условиях он очутился, если не мог дать своему детищу название «гражданский», по той простой причине, что слово это в сербском языке означает ещё только жителя крепости! Законодатель брал только готовое и едва успевал намечать богатые формы, которые доставляла ему своя жизнь, само народное творчество в области права.
Екатерина Васильевна бросила на мужа ироничный, снисходительный взгляд, но он ей не ответил.
– То, о чём мы можем только догадываться, говоря о древних эпохах, случилось почти на наших глазах, а для учёного это просто подарок. Одним словом, я хочу это увидеть.
Александр Павлович слушал внимательно и вдумчиво.
– Дельно, – снова согласился он. – Мне кажется, я вас понимаю. Представители естественных наук в этом отношении находятся в куда более выигрышном положении. Химик волен ставить опыты, биолог – изучать наличную флору и фауну, ведь всё у них под рукой. А у нас и впрямь одни предположения. А тут вы как будто окунаетесь в атмосферу «Русской правды» и заглядываете в отдалённейшую старину родового быта, который известен нам лишь по глухим преданиям.
– И когда же думаете отправляться? – поинтересовалась Екатерина Васильевна.
– Когда? – растерянно переспросил Сергей Леонидович, который толком ещё и не думал об этом. – Да вот озимое посею, да и отправлюсь, – решил он. – А к концу сентября постараюсь быть уже обратно, чтобы на собрание поспеть… Поездом до Фиуме, а там до Антивари морем рукой подать.
– Ах, какой вы аккуратный, – покачав головой, насмешливо сказала Екатерина Васильевна. – Можно подумать, без вас тут не управятся.
– Ну, тут дело не в этом, – пояснил Сергей Леонидович. – А просто мы затеяли гимназию, и это дело во многом лежит на мне.
– Двумя месяцами здесь не обойдёшься, – покачал головой Александр Павлович.
– Будем считать это разведкой, – согласился Сергей Леонидович.
– Взгляните на сирень, – внезапно сказала Екатерина Васильевна, оборачивая свое прекрасное лицо в открытом окну. – Ещё вчера она была налита, полна жизненными соками, фиолетова, как… ну, я не знаю, смотреть было больно. А что же сегодня? Съёжилась, опала, посерела… – и лицо её омрачила неподдельная грусть. – Время наш враг, – добавила она и спросила немного капризно, но и озадаченно: – Как же нам его победить?
– Вы знаете, как, – тихо ответил Сергей Леонидович.
– По-прежнему верите в прогресс? Не переменили своего оптимизма? – добродушно поинтересовался Александр Павлович. – Признаться, мы поминали наш прошлогодний разговор.
– Доказательств сколько угодно, – заверил его Сергей Леонидович. – Как именно происходит отделение нравственности от религии особенно ясно видно на примере тех статей законодательства Передней Азии, которые… – внезапно для хозяев он запнулся и смутился, но под их выжидательными взглядами невозмутимо закончил: – …которые посвящены скотоложеству. "Если мужчина изнасилует быка, – гласит параграф одного лидийского кодекса, – то в наказание он должен умереть". Если не принять в расчёт того соображения, какое сакральное место в религиозных представлениях лидийцев занимал бык, то можно принять эти параграфы за выражение исключительно нравственных норм, между тем как здесь они выступают ещё как нормы религиозные. Это подтверждается тем, что совокупление с другими животными – например, с лошадью или мулом, не предусматривает наказания, но только ограничивает права преступника: делает для него невозможным становиться жрецом и запрещает ему появляться перед царём. В случае же с быком нравственной стороной является именно то, что царю оставлено право оставить преступника в живых. Нет сомнений, что право это царь осуществляет не по собственному желанию, но предварительно узнав волю Бога. Суд перед царскими дверями, которые считаются святилищем, указывает на это. Надо отметить, что в индуистских законах совокупление со священной коровой тоже наказывается строже, чем с прочими животными. В Исходе же один из стихов Закона говорит прямо: "Скотоложец должен быть предан смерти". – Сергей Леонидович поднялся со своего места и прошёлся по комнате, по-прежнему глядя себе под ноги. – Позволительно, конечно, допускать мысль, что статья обязана своим возникновением тем же самым соображениям, которыми руководствовались лидийцы, а именно, заботой о максимальной чистоте жертвоприношения, и можно и здесь, поэтому, предполагать одно лишь религиозное чувство, однако форма, в которой этот запрет вторично выражен в книге Левит, не оставляет сомнений в том, что перед нами моральная норма – скотоложество прямо названо здесь непотребством. Здесь уже, в отличие от лидийской статьи, религиозный аспект затемнён, и на первый план выступают соображения нравственности. Таким образом моральная норма становится нормой положительного права.