Подвалы пана казались неистощимыми – старое токайское лилось в изобилии, к которому так привык русский офицер. Поручик Светозаров присел к роялю, и пленительно-задумчивые мелодии Шопена мешались с разговором.
– Он обладает каким-то исключительным даром внушать веру в себя и любовь, – говорил кто-то хозяину о Великом князе Николе Николаевиче. – Его справедливость одинаково притягивает сердца и генералов, и солдат. Многочисленные рассказы про него, распространяющиеся среди русских солдат-крестьян, рисуют его легендарным героем, защитником Святой Руси от германизма и развращённости двора.
– Но как сказал! – воскликнул пан Оссолинский. – И он процитировал из обращения к полякам Главнокомандующего Великого князя Николая Николаевича: "Полтора века назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа её". Бардзо… бардзо… – от волнения он не мог подобрать родное слово, и закончил опять по-немецки.
– Можете быть уверены: – не слишком любезно бросил Светозаров через плечо, продолжая играть, – пока существует русская армия, никакой автономии вы не получите.
Пан Оссолинский пропустил его слова мимо ушей, хотя они и покраснели.
– Но почему молчит император Николай? – обратился он к Сергею Леонидовичу.
– По моему мнению, Государю следовало бы высказаться об этом определенно, – согласился Сергей Леонидович. – Не помню, кто-то сказал, что со времени раздела Польши Европа уже двести лет живет в состоянии смертного греха.
– Ха, – воскликнул Оссолинский. – Да что этот грех в сравнении с тем, что вы видите здесь?
– Да, – мрачно подтвердил Сергей Леонидович. – Не знаю. Этому названья нет.
– Есть, молодой человек, есть, – встрепенулся пан Оссолинский. – И название это – война. И она всегда была, есть и будет именно такой, какой она вам здесь предстала. Но никто и никогда не заставит меня поверить, что война – это природное состояние человечества. Пятьдесят один процент акций в этом предприятии, носящем название мир, принадлежит не войне, а покою и труду. Правят не мечом, а скипетром. – И повернул бледное лицо к своим шкафам, словно призывая в свидетели авторов всех этих фолиантов, весивших, как снаряды для легкой артиллерии.
Светозаров оставил инструмент и куда-то пропал. Ужин угас, и офицеры разбрелись по отведённым им местам. За столом остались только хозяин и Сергей Леонидович. Оссолинский, заложив ногу за ногу и прислонив подбородок к груди, задумчиво болтал в своем бокале золотистую жидкость. Изредка на коновязи начинала ржать и биться лошадь, и снова всё замирало.
– Да, Софокл, – задумчиво сказал пан Оссолинский. – Если бы не было Софокла, мы не имели бы права называться человечеством, и к нам бы не пришел Христос. Он говорил, что показывает человека не таким, каков он есть, а таким, каким он должен быть. Не первым ли из людей сказал он словами своей Антигоны: "Делить любовь – удел мой, не вражду".
– Ведь от любви (благосклонности) рождается любовь, – ответил Сергей Леонидович цитатой из "Аякса".
– Господа, ради Бога, – донёсся из соседней комнаты недовольный голос поручика Бухвостова, – вы мешаете спать.
Из Тарнова Сергей Леонидович ехал в офицерском вагоне, набитом, как тогда говорили, всякой военной «шелухой»: сёстрами милосердия, прапорщиками и земгусарами. Чтобы не связываться с цензурой, офицеры надавали ему писем. В попутчики ему Бог послал группу московских общественных деятелей, включая членов Государственной Думы Новикова, Шустова, Жемочкина и госпожу Лузину, которая членом не была. Зато наряд у неё был боевой: папаха с офицерской кокардой и длиннополый тулуп с красным крестом на нарукавной повязке.
Речи велись разные, и Сергея Леонидовича большей частью утомляли. Иной раз для услаждения слуха прибегали к граммофону. Заводил всегда эту хитроумную машину один серьёзного вида капитан, которому почему-то очень нравилась самая процедура пускания в ход этого перла создания американского изобретателя. Капитан был серьезен неизменно, и его лицо не меняло сурового выражения даже и тогда, когда так безвременно ушедшая г-жа Вяльцева, пластинки с записями которой нашлись у какого-то интенданта, веселила попутчиков неподражаемым тембром своего голоса. Серьёзный капитан тогда только крякал и вздыхал.
Раскалённая докрасна окопная печь дымила, но настроение у всех было приподнятое. Говорили, как и Траугот, что почти вся кавалерия ушла на перевалы и вот-вот выйдет на венгерскую равнину, поминали Самсонова, упрекали Ренненкампфа за то, что не подал помощи 2-й армии, ругали командира конного корпуса Хана Нахичеванского, конница которого жалась к пехоте и так и не пошла в рейд, а этого как раз и боялись всего больше в немецких штабах.