Он закрыл книжку с невеселой усмешкой и долго, в оцепенении, смотрел через отпотевшее окно в сад, где задумчиво плакала оттепель, не спеша роняя с мокрых деревьев в ноздреватый снег спелые голубые капли.
Зачастили снегопады. Сергей Леонидович нашёл себе занятие – вооружившись фанерной лопатой, чистил двор, расчищал дорожки к погребу и к крыльцу. Исчез, как его и не бывало, и «Рязанский вестник» и отныне Сергей Леонидович имел самое смутное представление о том, что творится за пределами видимого мира. Через день заглядывал доктор, но сидел неподолгу. Он-то и приносил разные слухи: главным образом они касались разоружения помещиков, обысков и реквизиций, чем занималась рассылаемые по уезду из Сапожка полномочные команды новой власти.
– Что же Алянчиков? – поинтересовался Сергей Леонидович.
– Арестован. На требования постановления об аресте и составления протокола приехавший большевистский следователь написал, что… – доктор запнулся, – вымолвить-то нелепо, – пояснил он, – обвиняется "в злоупотреблении свободой совести и слова"! Да, партии будущего повинны во многом таком, в чём справедливо винят прошлое… Вот тебе и свобода! На что она нам была дана? Чтобы одурманиться и впасть в ешё большее рабство. Когда большевикам нужно было силой солдатских штыков и ценой солдатских жизней захватить власть, Учредительное собрание было для них святыней. Ныне, когда власть ими захвачена, они топчут в грязь саму его идею.
Шахов, меж тем, рассказал историю знакомого помещика.
– Сперва забрали всё – до кур и запаса солонины. Из этого запаса назначили ему и старухе няне, кажется, по четыре фунта. На рабочих-военнопленных не отпустили ничего. Взяли всё, только дом оставили с домашним хламом. Но теперь углубление остановилось. Третьего дня приходил сельский комитет и объявил, что ему назначены две коровы и две лошади. И на том спасибо. Хлеба оставили сто двадцать пудов и право жить в доме.
И днём и ночью в окнах стояла завеса косо идущего снега. Из Соловьёвки порывы ветра доносили собачий брех.
Но после Нового года погода стала. День ото дня крепчал мороз, словно приуготовляясь к Крещению. Стало сухо, солнце раскладывало на снегу фиолетовые тени и таскало их за собой по искрящейся белой парче. Аметистами меркли короткие сумерки, на иссиня-чистом студёном небе поёживались колкие звёзды.
"И теперь в эти дни многотрудные, – приговаривал мысленно Сергей Леонидович, с усилием поддевая на лопату снег, – в эти тёмные ночи ненастные, отдаю я вам, звёзды прекрасные, ваши сказки задумчиво-чудные".
Как-то в январе пришельцы заявились и в Соловьёвку. С ночи сыпал мелкий сухой снег, мела метелица, и Сергея Леонидовича они застали с лопатой в руках. Сложив на черенке локти, он с лёгкой тревогой, но и с любопытством наблюдал, как от церкви по аллее, увязая в глубоком снегу, идут в усадьбу незнакомые люди. Из известных лиц оказались помощник волостного писаря Семенников и гласный земства Фролов. Увидев его, Сергей Леонидович остолбенел.
– Вы? – только и спросил он.
– Как видите, – хмуро отвечал тот.
Руководил этой компанией пожилой, видно сверхсрочник, довольно благообразный матрос балтийского флота. В поведении его вопреки ожиданиям не было ни капли развязности, в отличие от тех матросов, которых Сергею Леонидовичу довелось уже повидать в Сапожке.
– Вы хозяин? – спросил он и объявил. – Мы уполномочены осмотреть дом.
Кем уполномочены, Сергей Леонидович даже не стал интересоваться. Он молча провёл их в переднюю.
– Кем вы приходитесь капитану второго ранга Павлу Леонидовичу Казнакову?
– Это мой родной брат, – ответил Сергей Леонидович.
В руках у матроса появилась помятая, истрёпанная бумага. Он довольно долго, чуть шевеля губами, вел прокуренный палец по листу сверху вниз, пока, наконец, лист не кончился.
– Брата нет в живых, – сообщил Сергей Леонидович. – Он умер давно – в десятом году.
Матрос вопросительно скосился на Семенникова. Тот кивком подтвердил слова Сергея Леонидовича.
– Тогда и говорить не об чем, – отрезал матрос, складывая вчетверо свою бумагу, и добавил загадочно: – Нету тут такого.
Прибывшие разбрелись по дому, с любопытством разглядывая нехитрый быт соловьёвской усадьбы и совершенно по-хозяйски приглядываясь к обратившим на себя внимание предметам. Но исподволь на лицах их изобразились разочарование и недоумение: вероятно, они ожидали, что попадут в пещеру Али-Бабы и опасались ослепнуть от сияния роскоши. А вид Евдокии Скакуновой, кормящей малютку Оленьку, и вовсе привёл их в замешательство. Заглянули и в исторический сундук, но, увидев ворох бумаг, оставили.