– Что это у вас за список? – осмелился поинтересоваться Сергей Леонидович.
– Это, – благодушно ответил матрос, – такой, вашество, список, где все те прописаны ихние благородия, которые в 1906 году через военно-полевые суды наших братов вешали, кто в Морском суде когда находился, особенно в пятом и двенадцатом годах, и там нашего брата под расстрел и на каторгу затеняли.
– Брат служил на броненосце, участвовал в Цусимском сражении, – сообщил Сергей Леонидович с достоинством, но сообщение на матроса впечатления не произвело.
– Все служили, – резонно заметил он.
Из оружия в доме нашлось только старое тульское ружьецо Гольтекова, с которым охотился отец Сергея Леонидовича, но из кабинета Павлуши забрали его старый герцовский бинокль. – Генералов снять! – приказал матрос, указывая на портреты предков. – Генеральское время прошло.
– Да тут нет генералов, – искренне недоумевая, заметил Сергей Леонидович.
– Вон погоны-то какие, – возразил матрос, – точно булки.
– Это эполеты капитана первого ранга, – пояснил Сергей Леонидович, – какие положены были по форме в половине прошлого столетия… Это вот мой дед, а это прадед.
– Всё одно их благородия. А их нынче не полагается.
– И карту сымай, – распорядился вдруг молчавший до этого мужчина в драповом пальто на вате, ещё раз заглянувший в Павлушин кабинет.
Кто-то отправился выполнять поручение. Вынесли гравюру Бока Которской бухты. Сама по себе большой ценности она, конечно, не представляла, но рама с претензией на роскошь и внушительные размеры изображения имели, конечно, некоторое аллегорическое сходство с генеральскими эполетами.
– Куда же её? – растерянно спросил Сергей Леонидович.
– Найдём куда, – ответил матрос. – Пусть трудовой народ любуется, представление о дальних странах заимеет.
Сергей Леонидович пожал плечами. Страха он не чувствовал, только растерянность. Когда вслед за мужскими стали было снимать и женские портреты, – тут уж не выдержал даже Фролов.
– Нет, – решительно приказал он, – уж это вы не троньте. Да и карта ни к чему.
И его почему-то послушались, и возражать не стал даже матрос, который по всем признакам был здесь за главного. Один из сопровождавших матроса с любопытством приблизил к гравюре попорченное оспой лицо.
– Это где ж? – спросил он.
– В Адриатике, в Далмации, на черногорском берегу, – пояснил Сергей Леонидович, и, подумав, уточнил: – Там, где Кроация.
– Вот мир большой, – с восхищением сказал небольшой мужичок в солдатской шинели. – Посмотреть ба.
Гравюру оставили, но забрали столовое серебро. Хотели взять и кое-что из посуды, но Гапа, что называется, взялась в бока.
– Ты, тётка, вот что, – беззлобно сказал матрос, – ты не буди мою революционную совесть, не буди.
– Совесть у него, – в тон ему ответила Гапа. – Совесть твою мыши под лавкой доедают.
Матрос на дерзости Гапы не реагировал и сохранял добродушное спокойствие, все остальные тоже хранили невозмутимость, готовую обернуться в ту или иную сторону, в зависимости от реакции своего вожака.
– Цыть, говорю тебе, – с деланой строгостью возвысил голос матрос, – а то ответишь по закону революционного времени!
– На бабу закона нет, – не замедлила Гапа ответом.
– Вот у вас, у баб, язык подвешен, – одобрительно сказал матрос. – Иди к нам в Совет. Всех эсеров позатыкаешь. А то уж больно они говорить мастера.
После этих слов на лицах компании появились осторожные улыбки.
Перед тем, как сдать серебро, Гапа сделала предметам придирчивый смотр. Когда пересчитывала чайные ложки, гримаса ужаса исказила её лицо.
Ещё раз она пересчитала ложки.
– Одиннадцать, – скорбно сказала Гапа. – А должна-то быть дюжина.
– Ах, Агафья Капитоновна, – ответил в досаде Сергей Леонидович, – да пускай, пускай себе ложку эту.
Члены обысковой команды стали бросать друг на друга подозрительные взгляды, но в итоге удовольствовались тем, что есть.
Но Гапа долго ещё не могла успокоиться даже после ухода этого сброда и, коря себя за рассеянность, всё искала запропастившуюся ложку. "Вот дура-то старая", – бормотала она в совершенной растерянности, и Сергею Леонидовичу пришлось прибегнуть к своей барской власти, чтобы положить конец этим причитаниям.
Только на следующий день, немного оправившись, Сергей Леонидович нашёл в себе силы войти в кабинет Павлуши. Однако разгром оказался не так страшен, каким представлялся: зияла пустотой стена на том месте, где висел акварельный портрет молодого Воина Фёдоровича, да крышка старинного сундука с коваными углами так и стояла открытой, а его содержимое в беспорядке валялось на полу вперемешку с несколькими книжками «Морского сборника», вынутыми из шкафа.