Корабль Селафаил в Боко ди Катаро 15 октября 1806 года".
Сергей Леонидович перебрал ещё несколько содержимого и к своему несказанному удивлению напал на рукопись, по всем признакам именно ту, которая являлась ответом на запрос статского советника Свиньина. Почему она оказалась здесь, а не в редакции «Отечественных записок», теперь было уже не дознаться. Во всяком случае, Сергей Леонидович никогда даже и не слышал о её существовании.
«Приступая к настоящим запискам, считаю долгом своим предуведомить читателя, что писаны они отнюдь не литератором, а отставным флота капитаном, посему лишены обычных прелестей словесности. Делаю это с тем, чтобы пробудить в почтеннейшей публике снисхождение к погрешностям, которыя неизбежно найдут здесь место, а себе присвоить надежду, что недостаток слога искуплен будет новизной сведений, ибо, насколько могу судить, занятие нами в царствование блаженной памяти Императора Александра Катаррской провинции и удержании ея в некотором продолжении времени не токмо неизвестно, но даже неизвестно вполне местоположение областей и характер народов, их населяющих…» – прочитал Сергей Леонидович, не без труда разбирая почерк, но шум в прихожей отвлёк его.
– Слыхали новость? – звонким, морозным голосом вопросил доктор с порога и сам будто внёс в жарко натопленный дом несколько невидимых кубических кусков льда. – Деятельность Рязанской городской думы таки прекращена! Чувствую, и нас ждёт что-то подобное. Повинности и подати граждане не желают платить. Больницы и школы предположено закрыть.
При встречах с доктором, с которым они особенно сблизились после смерти Оленьки, Сергей Леонидович и он теперь обменивались исключительно мрачными новостями, словно играли в некую игру, главное правило которой было как можно сильнее поразить соперника.
– Так и я, мой дорогой, не с пустыми руками, – с деланной бодростью отвечал Сергей Леонидович, помахивая зажатым в руке "Голосом труда". – Вот, полюбопытствуйте, – продолжил он, разворачивая газету, – так называемый декрет Совнаркома. Тут об отделении церкви от государства. Правильная, в общем, мысль. Но вы послушайте, что дальше: вот обращает на себя внимание пункт пятый. "Свободное исполнение религиозных обрядов обеспечивается постольку, поскольку они не нарушают общественного порядка и не сопровождаются посягательством на права граждан и Советской Республики. Местные власти имеют право принимать все необходимые меры для обеспечения в этих случаях общественного порядка и безопасности".
– Помилуйте, они же сами себе могилу роют, да ещё какую. Держу пари, что ещё парочка таких умных в кавычках деяний, – и кубарем полетят эти Совнаркомы.
– Полетят Совнаркомы? Вы это серьёзно? Говорят, что большевики нашли себе опору в латышах и китайцах. Но если даже большевики будут свергнуты, неужели мы попадем сразу в царствие небесное? Не проклятый ли максимализм русской души призвал их к власти? Не ему ли обязаны они своим триумфом? Думаю, что власть всякой иной партии окажется в нынешних условиях не многим лучше, а то и хуже этих самых большевиков. Первобытный хаос разлился по России теперь слишком широко, чтобы мы могли спастись какими-либо партиями. Не доказали ли все эти партии самым наглядным образом в эпоху печальной памяти Временного правительства свое скудоумие и бездарность, прекраснодушие, полную неспособность разобраться в простейших государственных вопросах?
Гаврила Петрович, смущённый гневной тирадой Сергея Леонидовича, которого ему никогда ещё не доводилось видеть столь распалённым, поспешил сменить тему.
– Слышал я, распотрошили тут вас? – спросил он, озираясь вокруг, пытаясь углядеть изменения в хорошо знакомом ему интерьере.
– Было дело, – вздохнул Сергей Леонидович. – Ну, да ладно. Хорошо то, что самого оставили, а не в… музей.
– Знаете, – задумчиво проговорил он, отворачиваясь к окну, – мне кажется, я в состоянии наконец выразить словами, что с нами произошло. Понять это в некотором роде мне помогла моя работа, ну да не о том сейчас речь.
Доктор с интересом обратил взгляд на Сергея Леонидовича.
– Формула "За Веру, Царя и Отечество" была для русских народных масс, да и не только народных, своего рода политическим обрядом. А для того, чтобы понять, какую громадную роль в психологии этих масс мог играть обряд, нужно только вспомнить первенствующее положение, которое занимал тот же обряд в области религиозных чувств. Это ярко проглядывало в истории наших религиозных движений. Последние затрагивали массы только тогда, когда затрагивался обряд. Никто не задавал основного вопроса: "Веруешь ли в силу крестного знамения?", но предавали друг друга анафеме и даже на кострах жгли за то, кто как крестится – двумя перстами или тремя, кто как имя Божье пишет – через одну "И" или через две. Это громадное значение обряда для русских народных масс, несомненно, явилось следствием нашего родства с Востоком. Это – мистицизм, выявляющийся в малокультурной среде, ибо нужно понять, что при мистическом складе души в обряде видят нечто большее, чем внешнюю форму: за обрядом предполагается нечто более глубокое, человеческим разумом непостигаемое, в обряд верят. Только тогда, когда эта вера в данный обряд будет разбита, он теряет свою силу и лопается, как мыльный пузырь. Душа малокультурного, но склонного к мистицизму народа переживает тогда кризис и ищет новый обряд, в который он сможет опять поверить. В почитании обряда и выразилась главным образом религиозность русского крестьянина. В почитании своего рода политического обряда выразилось его политическое миросозерцание. Оттого и произошел такой резкий перелом, и в этом и была сущность революции – существовавший политический обряд русских народных масс был окончательно разбит.