Итак, нам предстояло неожиданное возвращение к черноморским нашим берегам, и адмирал, под влиянием усиливающихся слухов о войне с Турцией, торопил с отплытием. Налившись водою и забрав увечных из лазарета, устроеннаго при монастыре св. Саввы, мы готовы были отправиться по первому сигналу. С нами шел бриг "Орест", а "Пилад" адмирал счел за нужное оставить в распоряжении капитан-командора Боратынскаго, которому намерен был передать главное начальство над Катаррской областью.
Я, как старший мичман, получил вахту лейтенанта Салморана, который сделан был командиром корвета "Версона", переделанного из призового судна. Мне досталось сниматься с якоря из Кастель-Нуово, но, Благодаря Бога, скоро я привык. Два раза выходили с якорного места и за крепкими ветрами возвращались. Тучи сомкнулись вокруг нас, и фрегат дрожал и колебался. Стояли мы в такой грозе, каковой никогда дотоле и после не приходилось мне видеть: весь гористый берег был в огне от молний, которыя ударялись в скалы, это точное изображение войны Титанов. Вода близ берега не волновалась, а кипела. Небывалой силы ветер, срывая воду с поверхности моря, нёс её прозрачной пеленой, и часто брызги достигали на высоту в пять сажен. Полил дождь такой силы, что вода не успевала стекать за борт. Но через час все успокоилось, восточный ветер поднял черныя облака подобно завесе, и солнце явилось в полном блеске.
Далее в море ветер смягчается, почему мы и старались отойти от берегов, хотя парусов нести было невозможно.
Лоцман, указывая на вершины гор, покрытые колеблющимися облаками, представлял, что Бора еще продолжается и мы подвергнем себя опасности, если пойдем далее. Дым, покрывающий вершины гор, есть верный признак начала Боры. Дует она всегда от северо-востока и длится до двух недель.
Но капитан торопился пройти проливы и дорожил каждою минутой, положась на то, что в море ветр был тих и небо ясно, приказал взять у марселей рифы, спуститься на фордевинд и идти на Корфу. За островом Оссеро, в проливе противу горы Кальдаро, нашел столь сильный шквал, что фрегат привело к ветру и положило его на бок. Мачты затрещали, в кают-компании попадали столы и мебели, отчаянный голос лейтенанта: право на борт! люди наверх! перепугал до смерти наших пассажиров. Одни закрыли лица руками, другие пожелали исповедаться и причаститься. Сложно передать состояние жены моей – оторванная от родины, в неизвестности о близких, во власти стихии, от которой отделяла её одна трещавшая переборка, – но, казалось, она одна, доверя себя Всевышнему, сохраняла невозмутимое спокойствие. Не говоря ни слова несколько времени смотрели мы друг на друга, и снова бросился я наверх.
Мы почитали себя счастливыми, что успели убрать паруса. Один по одному мы поднимали штормовые стаксели, но их рвало как лист бумаги и уносило на воздух. Ветер ревел так сильно, что и в трёх саженях не слышно было громкаго голоса, хотя говорили по ветру. Меж тем фрегат без парусов летел неведомо куда близ крутого берега, подводный камень казался уже под носом. Вопли лоцмана, суета офицеров, в зрительныя трубы ищущих препятствия, охриплый голос командующего лейтенанта и смущенный вид капитана, не знавшего, куда править фрегат, представляли вид положения самого отчаянного…"
На этих словах безотчётное внутреннее ощущение побудило Сергея Леонидовича оторваться от рукописи и взглянуть на окно. За стеклом, изукрашенным пальмовыми узорами инея, виднелся человек. Сергей Леонидович в испуге отпрянул, но в этот момент человек осторожно, тихо постучал по стеклу согнутым средним пальцем. «Нет, разбойники так не стучат», – подумал Сергей Леонидович, глядя на незнакомца. Голова его была укутана башлыком, так что от лица оставались только глаза, и глаза эти не были чужими. «Да неужели!», – думал он, пока торопливо шёл в переднюю. – «Да быть не может!»
Он рывком распахнул двери, и в переднюю ввалился Петя Урляпов.
– Да как же ты собак обошёл? – изумился Сергей Леонидович, с лязгом задвигая кованый засов парадной двери, приделанный Игнатом.
– Слово знаю, – сказал Петя, оглядывая помещение. – Как там у меня? – спросил он. По-видимому, он уже знал, что мать его умерла.
– Сад срубили, – вздохнул Сергей Леонидович. – Да что же ты…
– Нельзя мне туда, – жестко отрезал Петя.
– Ах, ну конечно, – сообразил Сергей Леонидович.
– Есть хочу – мочи нет, – заметил Петя, продолжая блуждать взглядом по гостиной. Светлым пятном на стенах выделялись те места, где висели портреты. Пока Сергей Леонидович возился у буфета, Петя подсел к печке и положил ладони на белые изразцы.
– Я зиму раньше любил, – задумчиво сказал он. – Ох, как любил. А теперь боюсь её.