– Как бы нам вернуть нашу больницу? Ведь как хорошо всем было. А сейчас бедные приедут с линии на один укол, а потом до вечера на вокзале сидят, ждут обратного поезда. Ну, какое это лечение? Ампулу дадут и говорят: "Пусть кто-нибудь сделает тебе". А утром опять сюда. Разве это нормально?
Гриша при этих словах многозначительно глянул на Михаила, словно хотел сказать: "Вот видишь!"
По перрону, который ещё не остыл от тяжкого дневного зноя, бродила пожилая женщина в неопрятной демисезонной куртке и в огромных рваных и растоптанных бахилах. За собой она катала хозяйственную тележку, то и дело останавливалась, запускала туда руку и что-то искала в её недрах, немилосердно шурша целлофановыми пакетами.
– НАТО-й пугают, а сами дворцов себе понастроили, – бормотала она себе под нос. – НАТА небось себе дворцов не строит.
– Не переживай, мать, – залихватски сказал ей Гриша, – мы эту Нату – в чёрную хату.
– Ишь смелый какой, НАТУ он не боится, – живо откликнулась тётка, но усмехнулась вполне дружелюбно. – А чем отбиваться-то будешь? Задницей голой своей? "Булава"-то вон в океан упала, не летит, спутники попадали, лодки потонули. Что ни день, то напасть. Плита съехала – пять машин раздавила.
Она задумалась, пошуршала пакетами, распрямилась и добавила:
– А в Нигерии самолёт упал – двести человек разбились. Это не ужас? – Она наконец заметила Михаила и устремила на него строгий взгляд.
– Ну, чего уставился, идол? Не ужас? – спросила она с вызовом.
– Да ужас, ужас, – покорно согласился он.
– А чего это ты таким тоном? В Нигерии, что, не люди?
– Да люди, – миролюбиво согласился Михаил. – Просто далеко от нас Нигерия. Своих хоронить не успеваем.
– Это точно, – опять призадумалась тётка. – Вот еще парашютисты в Бурятии погибли. Кто ж на огонь людей бросает? А этот, как его, самолёт-то новый.
– "Супер-Джет", – подсказал Михаил.
– Во. Людей лопатами собирали. Наши лапти везде опозорятся. Я как услышала – три дня не могла опомниться. Что творится на белом свете – просто кошмар.
Павлуша начал службу в 7-ом флотском экипаже, ходил на «Бакане» к Шпицбергену, а спустя полтора года был зачислен на достраивавшийся крейсер «Громобой», с которым и ушёл на Дальний Восток. С похода из мест стоянок посылал матери и брату открытки, и целая коллекция этих открыток с видами Либавы, Неаполя, Александрии, Порт-Саида, Сингапура, Гон-Конга хранилась у Сергея Леонидовича. «Жизнь у нас идёт крайне однообразно, – писал он, – эскадра обречена гнить в Порт-Артуре: да будет проклят тот день и час, когда мы заняли эту трущобу. Единственным светлым пятном в нашем безотрадном существовании была отлучка из Артура: две недели мы простояли в Мозампо. Вообще, если хотите следить за моим плаванием, купите карту Кореи и Японии в крупном масштабе и обратите внимание на порты: Фузан, Гензан, Мозампо, Чемульпо и Мокпо, из японских портов – Нагасаки. Около них мы, к несчастью, будем долго вертеться. Особенно замечательно Мозампо, ибо к нему уже тянется наша загребущая лапа, и если только у нас с Японией будет война, то именно из-за него. Там мы целыми днями рыскали по горам и, несмотря на полную дикость местности, жилось куда веселее, чем в Артуре. С корейцами жили в большой дружбе. Безобидность их полная. Мы смело забираемся вглубь страны без револьверов, чего не рискнули бы сделать во Владивостоке. Пишу, стоя на вахте в шведской куртке, и мерзну, как собака. Холода для широты Италии здесь порядочные – не уступят нашим, российским».
После смотра, который делал эскадре наместник Алексеев, Павлуша получил штатную должность вахтенного начальника, то есть достиг предела возможного для неспециалиста. Трёхлетний ценз его истекал в январе четвёртого года, но редко кому удавалось покинуть эскадру в срок, так как обыкновенно отпускали со всевозможными проволочками и задерживали до четырёх лет. Но Павлуша заболел дизентерией и был списан в Россию в Николаевский морской госпиталь, и в экипаж вернулся уже лейтенантом.
Госпитальное судно пришло в Кронштадт в октябре. "Сколько раз и раньше приходилось удивляться тому, – писал он домой, – насколько наш русский крестьянин плохо прививается к морю и морской службе. Едва ли три человека из ста судовой команды чувствуют себя на палубе так же хорошо, как и на земле, любят свой корабль и море и, охотно работая, представляют из себя настоящий желательный тип моряка; остальные смотрят на свою службу как на несчастную долю, на корабль – как на тюрьму, к морю не приучаются и в продолжение всей своей службы мечтают только о том дне, когда срок её будет окончен и их уволят домой. Едва цель достигнута и ученики покидают учебное судно, получив унтер-офицерское звание, и попадают затем уже в качестве руководителей на линейный корабль, большинство из них забывают всё, чему их учили, и, не чувствуя больше сдерживающей их узды, делаются тем же вялым апатичным существом, мечтающим о своей деревне, помимо которой его ничего не в состоянии заинтересовать". И еще: "В сущности, так называемого маньчжурского вопроса нет, и он никоим образом не касается Японии, – писал Павлуша Александре Николаевне. – Что же есть на самом деле? Имеется формальный договор России с Китаем об условиях, на которых русские войска могут быть выведены из Маньчжурии. Имеется русская железная дорога в Маньчжурии, охраняемая русскими войсками. Вот и весь маньчжурский вопрос. Срок очищения Манчжурии (25 сентября 1903 года) на днях миновал, но так как условия договора со стороны Китая до сих пор не исполнены, то русские войска остаются на неопределённое время на местах прежних стоянок. Точно так же поступило бы на месте России всякое другое правительство".