В недолгом времени после того, как состоялась земельная сделка его работодателя, Найду нежданно-нагадано прислал решение проблемы, и в течение месяца с небольшим Вячеслав сводил находки Найду со своими собственными.
Патент на разработку он получил осенью, а уже в начале следующего года крупная корейская компания, производящая электронику, заинтересовалась его технологией. Как и предвидел много лет назад Вячеслав, производителям показалось разорительно припаивать модули DRAM стоимостью в один доллар к тридцатипятидолларовому чипу радиомодема.
Этот новый поворот своей судьбы Вячеслав принял с удовлетворением, хотя, конечно, в нём было больше удивления, чем чистой радости. Денег, которые заплатила корейская компания, при разумном употреблении достало бы Вячеславу и Наташе до конца жизни. Но он думал о них как о средстве, которое годилось бы только для какого-то нового применения. За последние двадцать лет он насмотрелся на пустоту и постиг ту истину, что пустоту надо заполнять. Если рациональное больше не имело силы, то надо было делать иррациональное: ведь наше знание о неизбежной собственной смерти не упраздняет нашей жизни и не прекращает наших дел. В сущности, это была несложная философия. Ведь в чём ином может найти себе применение воля человеческая, как не в том, чтобы заполнять пустоту, в которую был явлен первый из людей, – сопричастник солнца, повелитель полнолуния, – чтобы познавать то, что кажется ею, и это угодно Тому, кто даёт нам эту способность, Тому, кто дарует на это силы, кто ввергает в несчастья, чтобы потом возродить.
Быть может, впервые собственное желание Вячеслава и законодательное предписание власти непостижимым образом совпали. Когда он получал согласования на восстановление усадьбы в Рязанском Управлении культуры, чиновники взирали на него с изумлением, так как по совести никто из них не верил в осуществимость этого законодательства и не осудил бы Вячеслава за какой-нибудь изящный его обход.
Но теперь новенькая жесть, по которой бессильно каталось раскалённое солнце, веселила его душу. Сощурившись, он смотрел на белые комки солнца до боли в глазах, и когда зажмуривал их, комки на какое-то время становились чёрными. И бодрый перестук молотков вызвал в памяти строки, которых он никогда не знал, но которые существовали в мире независимо от чьей-то способности слагать их таким порядком: женщины наши гаснут, ботинки наши изношены, поэты наши расстреляны, знамена истлели… Стройтесь, батальоны мёртвых, играй поход, барабанщик… Здравствуй, чёрное солнце полуденной стороны!
Внезапно чей-то истошный вой прошил раскалённый воздух. Звук доносился из-за поросли ракит, которые отделяли Гнилой мост от более благоустроенного Ягодного. Рабочие на крыше бросили стучать молотками и озабоченно переглядывались, прислушиваясь к то затихающему, то усиливающемуся женскому плачу-причитанию.
Недоразумение разрешила Тоня Чибисова, которая быстрым шагом приближалась от Гнилого моста.
– Да то Алёшку Панфёрова привезли с Донбасу, – прокричала она. – Пошли, и мы, люди все идуть, – пригласила она, – и мы пошли.
Её отец умер весной в районной больнице, и Тоня ещё продолжала носить по нём чёрное.
Рабочие бросили работу и вместе с Михаилом и Вячеславом не спеша направились к центру села. Кладбище лежало в поле за магазином. Из дворов по длинной волнистой деревенской улице тянулись люди: женщины, в одиночку и по двое, на ходу покрывая головы черными платками, и мужчины, сморщенные, как груши из компота, в полотняных кепках.
Кладбищенское пространство объединяло все эпохи и все воззрения: оно было уставлено призмообразными, сваренными из железных листов синими и серыми надгробиями, увенчанными красными звездами, здесь же сгрудились железные кресты с ажурными перекрестьями, высоко стояли простые деревянные… Соловьёвские подошли к кладбищу как раз в те минуты, когда глухой цинковый ящик, наскоро запаянный по швам, собирались опускать в яму на расшитых полотенцах.
В толпе Михаил узнал Сашку. Сашка жил сразу за Гнилым мостом в кирпичном домике двадцать седьмого года постройки, крашенном когда-то в голубой цвет. Но краска давно уже сошла, обнажив поблекшие кирпичи и напоминая о себе облизанными дождями белёсыми затёками. Хозяин был под стать своему жилищу: и зимой и летом на голове его торчала шерстяная вязанная шапка неопределимого цвета. Чем он жил, было неведомо; на задах его дома, на полосе, выходившей к Паре, лежал всегда возделанный огород. Было зато известно, что как только какая-никакая копейка благоволила осчастливить его карман, он впадал в запой. Но держался он смирно, добродушно, и никакого зла во хмелю от него не исходило. Длинный, сутуловатый, он походил на чучело.