Здесь же мялся глава администрации Николай Хвостов. Выражение его лица было столь непроницаемым, что на нём сложно было прочитать какое-то определённое человеческое чувство. Увидав Михаила с Вячеславом, он как будто облегчённо вздохнул, поздоровался за руки и тихо спросил:
– Ну, как у вас?
– Кроем, – лаконично ответил Михаил.
– Ну и дело, – одобрил Николай. – Погоды-то вишь какие. Ещё и снаружи что успеете.
– А что, Коля, тут делается? – спросил Михаил.
Николай помолчал, не глядя на своего приятеля, потер лицо рукой, и сказал как-то нехотя:
– Да, вишь, Алёшку Панфёрова привезли. Десантник он, по контракту служил. В Иваново, что ли? – повернулся он к кому-то. Тот, к кому он обратил свой вопрос, коротко кивнул.
Михаил подошёл к холмику, под которым лежал Чибисов, постоял немного рядом, но свежая смерть требовала к себе внимания. Двое молодых людей явно не районного обличья, незаметно перемещаясь в толпе, делали бесконечные снимки профессиональными фотоаппаратами.
Меж тем ящик с телом уже опустили, и трое мужиков, быстро работая лопатами, сыпали на безымянный железный ящик горы перемешанного с глиной чернозёма. Тут же наготове наклонно держали деревянный крест с прибитой чёрной табличкой, на которой серебристой краской были означены годы Алёшкиной жизни.
Алёшкина мать, в просторечии именуемая Маревой, скорбно покачивалась на подкосившихся ногах. Две строгие девушки поддерживали её под руки. Когда настала минута ставить крест, Сашка неожиданно предложил:
– А то камень есть, от усадьбы ещё, вон у коровника лежит. Такому герою в самый раз. Старинный камень. В Сараи отвезти, стесать там что да наново отчеканить. А новый-то поди купи. Знаешь, сколько заломят?
– Не, – подумав, отвергла Марева. – Камень тяжёлый, давить будет ему, сыночке моему. А крест-то деревянный, лёгонький… – она не смогла довести свою мысль до конца и снова забилась в рыданиях. Младший Алёшкин брат, мальчик лет тринадцати, – Михаил не знал, как его зовут, – не отходил от матери, но не касался её, угрюмо, с испуганным укором посматривая на окружающих взрослых людей.
– Что за камень такой? – тихо поинтересовался Михаил у Сашки.
– Да камень, вишь, могильный, – объяснил тот, – у церкви, видно, стоял. Взяли когда на что да и кинули. Да ну, я ж вижу, что старых времён.
– А где он? Посмотреть можно?
– А чего ж? – сказал Сашка. – Магарыч только ставь.
За спинами собравшихся послышался шум автомобильного мотора, и кое-кто оглянулся на него. Из чёрного внедорожника, лакированного, как гроб, вышли несколько мужчин в строгих официальных костюмах.
– Глава, глава, – прошелестело над головами, и Николай, дотоле как будто вовсе безучастный, бросился навстречу прибывшим.
Время тянулось, люди топтались, то жались к свежему холму могильной земли, который торопливо обкладывали цветами, то разбивались на кучки и что-то вполголоса обсуждали. Казалось, что кем-то должна быть произнесена речь, хотя бы короткое слово поминовения, но никто, даже представители администрации, не раз уже обошедшие могилу, на это как будто не решались, и создавалось впечатление, что похороны эти словно бы происходят тайком, словно покойный совершил нечто недостойное прощального слова.
Какая-то женщина, пользуясь оказией, протиснулась к главе. Одета она была не по случаю, в светло-синий халат, с белой косынкой на голове. В давящей тишине звуки её голоса показались колокольным звоном.
– Дорогу-то к нам когда сделают? А газ? Сколько лет слышим? Половина села с газом, а другая как при царе-горохе. На заграницу вон находится.
Николай Хвостов бросился между говорившей и главой, словно закрывая его от вражеской пули собственным телом. Округлившимися от ужаса глазами смотрел он на женщину, и губы его беззвучно шевелились…
Из-за жары поминальную трапезу устроили на дворе. Из сарая вынесли длинный верстак, прислонили к нему пару кухонных столов, покрыли конструкцию голубым ситцем. Здесь администрации уже не было. Каждому приходящему бабка Алёшки Панферова, по обычаю вручала утирку.
Михаил с Вячеславом тоже получили по простенькому платочку с голубой каймой, выпили по три рюмки. Марева, подперев щеку полной рукой, смотрела вбок полными слёз глазами. Младший сын её сидел рядом и ковырял вилкой в тарелке, изредка вскидывая на присутствующих свой по-прежнему укоризненный взгляд. Сашка не садился, бродил за спинами поминающих, трогал их за плечи, что-то жарко шептал на уши.