— Уже знаю. Он уже приходил извиняться. Если хотите, я уйду в другую комнату, на ночь.
— Нет, это наш с вами дом, наша с вами комната. Я найду, где переночевать.
Миранда открыла дверь в прачечную — охранница подсказала — и обнаружила спящего Артёма там, в кресле, с книгой в руках.
— Сэр Ортем, — осторожно потрясла его за плечо. — Пора вставать. У вас сегодня насыщенная программа.
— Доброго утра, Миранда, — ответил Артём, не открывая глаз. — Который час?
— Половина девятого уже. И в доме полно стирки, которую из-за вас не делают.
— Как из-за меня? — Артём уселся, помотал головой. Вот это устал, называется. Интересно, какое из событий минувшего дня утомило сильнее всего?
— Вы хоть знаете, где спите?
Артём поднялся на ноги и огляделся.
— Чёрт побери!
— Не ругайтесь, ладно? Бегать по парку уже поздно, — Миранда взяла его за руку. — Все смеяться будут. Не беспокойтесь, прохлаждаться не будете. Я составила для вас хорошую программу.
День 27
Землянин
Артём, просыхая — в буквальном смысле — в буфете Арены — листал свою тетрадь-дневник.
Стало понятнее насчёт денег. Здесь, похоже, воплощена мечта тех, кто искренне считал, что строит коммунизм там, на далёкой во времени и пространстве Земле, в начале двадцатого века. Все эти зарплаты и вознаграждения человеку — мера его социальной значимости. Чем больше пользы приносишь людям — тем больше граций получаешь. При этом они постепенно списываются, так что копить без счёта не получится; кроме того, нет возможности их завещать — так что жить в лености на заработанное богатым родственником не так уж просто. Конечно, есть обходные пути — уговорить родственника перечислить тебе сумму, но действует и второй, простите за каламбур, конец палки: за социально недостойные поступки деньги списываются.
Вот так. Приносишь пользу и помогаешь окружающим — можешь пользоваться тем, что в репликаторах не получишь, предметами роскоши. Ленишься или иным образом ведёшь себя асоциально — останешься ни с чем.
Смертной казни нет, но есть каменоломни — по сути своей, тюрьмы. Туда попадают за особо тяжкие преступления. Выглядит это, как тюрьма из «Бегущего человека» — попытаешься покинуть охраняемый периметр, будешь убит. Даже если сумеешь снять маркер и бежать на волю — терминатор, во время очередного рейда, засечёт человека в диких землях, и отправит сигнал. Собственно, так охолов и ловят. Ну и, конечно, если оказываешь вооружённое сопротивление, силы охраны порядка имеют право стрелять на поражение без предупреждения. Сурово, но эффективно.
— О чём задумались? — Возмутительно, но Миранда выглядит совершенно бодрой. Впрочем, сама она с Артёмом в учебных боях не встречалась, только тот самый младший тренер, но и без дела не сидела — занималась со своими подопечными. По словам Миранды, уже нет времени работать на Арене полный день, но своих подопечных она не бросит, пока не завершит их программу обучения — будет заниматься.
— О разном.
— Всё ещё считаете себя пришельцем с Земли, из прошлого? — Наконец-то хоть кто-то сказал это прямым текстом, подумал Артём. — А вы знаете, что Марина однажды сказала мне так же?
Ледяной ручеёк по спине.
— С этого места можно подробнее?
— Минутку. — Миранда сходила и взяла ещё два стакана с коктейлями. — Пейте. Вы много сил потратили, пейте. Давайте я позже расскажу, когда в парк выйдем.
Парк вокруг Арены особенно красив. Здесь растут старейшие на планете деревья — например, дуб Цезаря, посаженный в первый год новой эры. Всё пережил — двести с лишним атак нечисти на вновь основанный Рим, прохождения торнадо и землетрясения.
Именно под этот дуб они и пришли.
— Марина не просила меня не рассказывать об этом. — Миранда присела на скамейку, кольцо которых окружает дуб. — Это было в ту ночь, когда мы спаслись на плоту. Мы не знали, что корабль не погиб целиком, что он смог восстановиться и много людей уцелело — кроме наших с ней родителей. Мы вообще думали, что остались одни в мире. Ночью ей стало плохо. Потеряла сознание, лежала с открытыми глазами — знаете, как стёклышки, ничего живого. И Луна, она полная была, и ни ветерка. Я тормошила Марину, помню, полночи плакала над ней. Показалось, что её сердце не бьётся. А потом она села, и прямо как вы вчера — начала говорить на странном языке. И меня не узнала. То есть, не сразу узнала. Мне показалось, она другой стала в тот момент. Другим человеком. Нам с ней по шесть лет было, я так обрадовалась, что она очнулась, что не стала потом никому рассказывать.