— Веди нас, Лео, — произнёс Казимир, и в голосе его звучала уже не просто власть, но некое благоговение перед творимым им кощунством. — Укажи, где твоё сокровище.
Он снова сосредоточился, вливая всю свою энергию и всё остаточное сознание вора в неподвижную фигуру Пьеро. Кукла затрепетала вся, словно по ней пропустили ток; её суставы затрещали, а голова упала на грудь с жуткой, имитирующей смерть безысходностью. Но её правая рука, та самая, что была поднята, снова дёрнулась. Она не опустилась плавно, а рухнула вниз, и указательный палец с сухим стуком ударил в пергамент. Казимир, затаив дыхание, приблизил своё лицо, обезображенное гримасой напряжённого триумфа. Дрожащий кончик пальца указывал на крошечный, нарисованный углём квадратик — основание старой водосточной трубы у стены позади фонтана.
В тот миг связь оборвалась. Рука Пьеро бессильно упала, а сама кукла замерла в своей прежней, мёртвой позе, будто ничего и не происходило. Шёпот в голове Казимира стих, сменившись глухим, оглушающим гулом усталости. Но в душе его бушевал огонь. Он откинулся назад, сидя на полу среди щепок, клея и обрывков верёвок, и залился тихим, срывающимся, истерическим смехом. Он сделал это. Он заставил тень танцевать. Он заставил смерть указывать ему путь. И в этом ужасающем, богохульном акте он почувствовал вкус подлинной, абсолютной власти — власти кукловода, дергающего за ниточки, протянутые в самую бездну.
Одержимость, что вела его, была точна и безжалостна, как лезвие ножа, что оборвало жизнь несчастного Лео. Казимир, не медля ни мгновения, накинул на плечи поношенный плащ, цветом напоминавший влажную землю на свежей могиле, и выскользнул из своего склепа в хмурый, неприветливый день. Небо было затянуто сплошным, свинцовым саваном туч, из которых изредка моросила мелкая, назойливая дождевая пыль, оседая на лица прохожих подобно холодной росе на надгробиях. Он двигался по улицам, не видя и не слыша ничего вокруг; гул города был для него не более чем отдалённым шумом подземного потока, а силуэты людей — лишь тенями, мелькающими в преддверии вечного мрака. Весь его дух, вся его воля были сконцентрированы на одной-единственной точке в пространстве — на том месте, что было отмечено дрожащим пальцем его ужасного посредника.
Фонтан Слепого Карла, давно уже высохший и превратившийся в памятник собственного забвения, предстал перед ним — унылое сооружение из потрескавшегося камня, где облик святого, чьи глаза были навеки выщерблены временем, являл собою зрелище столь же жалкое, сколь и пророческое. Воздух здесь был насыщен запахом гнили и человеческих отбросов. Казимир, не озираясь, с сердцем, замершим в ожидании то ли величайшего триумфа, то ли окончательного низвержения в безумие, обошёл фонтан и упёрся взглядом в грубую каменную кладку задней стены. И он увидел её — ту самую, описанную шёпотом из небытия, рыжую от ржавчины водосточную трубу, а под ней — зияющую, подобной ране, трещину в швах между камнями.
Словно охотник, подкравшийся к своей добыче, он опустился на колени, не обращая внимания на липкую грязь, проступающую сквозь ткань его одежд. Его длинные, бледные пальцы, привыкшие к тончайшей работе с нитями и деревянными суставами, с неожиданной силой впились в рыхлый, поддавшийся влаге и временем раствор. Он копался в нём с лихорадочной поспешностью могильщика, спешащего скрыть свидетельство преступления. Пыль и крошки камня забивались под его ногти, но он не чувствовал ничего, кроме нарастающего, опьяняющего жара в груди. И вот, когда казалось, что сама стена вот-вот истощит его терпение, кончики его пальцев наткнулись на нечто твёрдое, маленькое, холодное.
Он замер, и на миг весь мир сузился до этого крошечного предмета, затерянного в каменной громаде. Он медленно, с почти благоговейной осторожностью, извлёк его. Это была монета. Одна-единственная, старинная, потёртая по краям монета. Она была грязной, покрытой окислами и пылью, и оттого казалась почти чёрной. Никакой ценности, разумеется, она в себе не несла; её жалкий металлический блеск, едва проглядывающий сквозь грязь, не мог осветить и шага в кромешной тьме его существования. Но в тот миг, когда он сжал её в своей ладони, ощутив её холодную, неумолимую реальность, она показалась ему драгоценнее всех сокровищ всех монархов мира.
Ибо это был не просто кусок металла. Это был вещественный, осязаемый плод его греховного труда. Доказательство. Неопровержимое и окончательное. Тень, чей голос он слышал в своей голове, чью агонию он заставил танцевать в теле куклы, была не порождением горячки; она была реальна. И он, Казимир, сумел вырвать у неё сию крошечную, ничтожную тайну. Он протянул руку за пределы бытия и прикоснулся к тому, что принадлежало смерти, и смерть отдала ему сию малую дань.