Лицо Илоны исказилось. Это была не просто гримаса стыда или горя; это было лицо человека, у которого из-под ног вырвали всю землю, рухнули все опоры, рассыпался в прах весь мир. В ее глазах читалось не только невероятное унижение, но и крах всей ее жизни, всех ее убеждений, всей ее личности. Она была публично разоблачена, опозорена, растоптана самым страшным из возможных способов — голосом того, чье мнение было для нее законом. Она стояла, беззащитная и голая перед толпой, и Казимир, наблюдавший за этим через узкую щель в ширме, пил ее отчаяние, как упоительный нектар. Это был его триумф. Апофеоз его мести.
Но именно в этот миг высшего торжества произошло нечто. Взгляд его, скользя по искаженному лицу Илоны, машинально переметнулся к кукле, к тому деревянному лику, что был обращен к ее дочери. И он увидел то, чего не могло быть, чего не должно было быть никогда. На полированной, безжизненной щеке куклы, прямо под бусиной глаза, поблескивала крошечная, совершенная капля. Капля влаги. Она повисела мгновение, словно колеблясь, а потом скатилась вниз, оставив после себя тонкий, едва заметный влажный след.
Это была слеза. Настоящая, соленая, человеческая слеза.
Ледяная рука сжала сердце Казимира. Триумф его в одночасье померк, уступив место ощущению чудовищной, непостижимой ошибки. Каким образом? Душа была призраком, марионетка — деревом и тряпьем. Откуда взяться слезе? Это было нарушением всех законов, как физических, так и тех, что управляли его мрачным искусством. Это был знак, знак подлинного, неподдельного страдания, прорвавшегося сквозь барьер смерти и насилия. Это была слеза матери, взиравшей на муки своего дитя.
И в тот самый миг, когда его разум, отринув невозможность сего явления, пытался осмыслить его, он услышал. Внутри своей черепной коробки, в той ее части, где рождались мысли и где обитало его собственное «я», раздался звук. Тихий, вначале едва различимый, подобный шелесту сухих листьев. Но он нарастал, приобретая форму, ясность, осмысленность.
Это был смех.
Не его собственный, рожденный злорадством или безумием. Это был чужой смех. Женский. Ласковый, почти нежный, и оттого — в тысячу раз более леденящий душу. Он был полон бесконечной, превосходящей всякое понимание жалости и насмешки одновременно. Он звучал так, будто кто-то очень древний и очень мудрый наблюдал за его триумфом и видел в нем жалкую, детскую забаву, обреченную на скорый и страшный конец.
Казимир резко отпрянул от ширмы, едва не опрокинув свой маленький театр. Он вжался в стену собора, дико озираясь по сторонам, но вокруг не было никого, лишь каменные стены и его собственный, внезапно ставший чужим, страх. Смех стих так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь звенящую пустоту и абсолютную, непроглядную уверенность: он был не один в своем сознании. Что-то вошло туда. Или… кого-то он впустил сам.
На площади поднялся гул — сначала робкий, потом все более настойчивый. Люди, опомнившись от шока, начали перешептываться, указывать пальцами на остолбеневшую Илону, на зловещую куклу. Кто-то засмеялся, кто-то возмущался, кто-то смотрел с жалостью. Но для Казимира все это слилось в единый, бессмысленный шум, доносящийся как бы из-за толстого стекла. Его мир, только что достигший своей страшной кульминации, рухнул в бездну, и на дне ее его ожидал не покой победителя, а тихий, ласковый и бесконечно чужой смех в темноте его собственного разума.
Глава 5. Театр призрачных душ
Так угодно было судьбе, или, быть может, тому демону, что избрал его своим орудием, что Казимир, чья душа отныне была сродни пустоте склепа, обрёл свое новое пристанище в недрах старого театра «Эвридика», что стоял, позабытый и полуосыпавшийся, на самой окраине города, где улицы уже начинали тонуть в болотной мгле. Театр сей, некогда сиявший огнями и оглашавшийся рукоплесканиями, ныне пребывал в состоянии упадка столь глубокого, что сама тленность, казалось, впиталась в его камни и бархат лож, источая запах плесени, пыли и невыразимой, но ощутимой скорби. Именно здесь, среди призраков былого величия, Казимир вознамерился явить миру своё творение, свою леденящую сенсацию, что должна была родиться из самого нутра смерти. Афиши, расклеенные по всему городу и пестревшие на закопчённых стенах, взывали к прохожим двусмысленной, словно шепот отравленного лезвия, надписью: «КАЗИМИР И ЕГО НЕМЫЕ СОЛИСТЫ: ПРЕМЬЕРА, КОТОРУЮ ВЫ НИКОГДА НЕ ЗАБУДЕТЕ». И сколь многие, прочитав сии слова, содрогались, не ведая, отчего именно, — ибо не сознавал ещё рассудок их той истины, что уже ведала, смутно и трепетно, их бессмертная душа.