С того рокового вечера, когда занавес «Эвридики» поглотил последний отблеск потрясённого сознания зрителей, в жизни Казимира наступила эпоха нового, ещё более изощрённого служения его демону-покровителю. Успех его леденящей сенсации, успех, измерявшийся не аплодисментами, но тем безмолвным ужасом, что оседал в душах подобно тяжёлому, ядовитому осадку, открыл перед ним врата, ведущие в самые сокровенные и гнилые подвалы городской власти. Он более не был просто кукловодом, виртуозом меланхолии; нет, он стал архитектором реальности, ткачом невидимой паутины, в чьих нитях билась и пульсировала, подобно попавшей в силок птице, сама жизнь этого города, разъедаемого пороком и скрытыми язвами. Его мастерская, расположенная в самых потаённых недрах театра, куда не проникал ни луч дневного света, ни случайный звук с улицы, превратилась в некое подобие дворца или, точнее сказать, в лабораторию алхимика, где вместо свинца в золото превращались человеческие слабости, страхи и грехи.
Именно здесь, в этом святилище, освещённом лишь колеблющимся пламенем одной-единственной лампы, чей абажур был сработан из пергамента с выцветшими нотами давно умолкшей траурной арии, зародился и был приведён в действие тот чудовищный механизм, что Казимир с мрачной иронией нарек своей «картотекой». Для каждой значимой персоны в городе — для сановника, чьё влияние простиралось подобно тени от гниющего дуба; для богача, чьи сундуки ломились от злата, добытого слезами вдов и сирот; для светской дамы, чья репутация была столь же бела, сколь и яд, что она подмешивала в кофе своей сопернице, — для каждой из этих фигур у него имелась своя, особая кукла. Но не простая кукла, нет! Сии творения были двойниками, но не живыми, а выточенными из самой смерти; они были воплощением не внешнего сходства, но сходства внутреннего, духовного, ибо в основу каждой был положен тот самый «собеседник» из царства теней, чья душа, пойманная в ловушку дерева и воска, шептала ему на ухо все тайны усопших, а через них — и тайны живых. Это была картотека душ, и каждая кукла являлась ключом к потаённым комнатам в доме чужой судьбы.
Первым, кто испытал на себе всю неотвратимую мощь сего механизма, стал городской чиновник, некий господин Альберт Ван Гоген, мужчина дородный и надменный, чьё лицо, однако, всегда хранило отпечаток некой тревоги, словно он вечно ожидал удара из-за спины. Казимир пригласил его в свою мастерскую под предлогом обсуждения нового, «персонального» представления. И когда чиновник, пышущий самодовольством, переступил порог сего склепа, взгляд его упал на куклу, восседавшую в кресле, подобно судье на трибунале. Кукла сия была облачена в мантию, некогда принадлежавшую покойному отцу Ван Гогена, известному своим неправедным судом и мздоимством; в её восковых пальцах она сжимала крошечные, но до жути узнаваемые весы правосудия, на одной чаше коих лежала горсть золотых монет, а на другой — миниатюрный, искусно выполненный череп. Но самое ужасное заключалось в лике куклы: это было лицо старого Ван Гогена, но не того, каким он являлся при жизни, а того, каким он, должно быть, предстал в момент кончины, — искажённое предсмертной гримасой, с глазами, полными немого укора и потустороннего знания.