Пространство мастерской преобразилось, дабы удовлетворить его мрачному тщеславию. Длинный стол, задрапированный тканью цвета старой крови, был уставлен серебряными блюдами с яствами, что казались столь же искусственными и несъедобными, как и сами куклы: паштеты, холодные и плотные, напоминали застывшую землю с могильных холмов; желе, трепетавшее в свете свечей, было подобно вынутой из гроба плоти; фрукты, идеальные и глянцевые, отливали восковым блеском, словно только что вынесенные из погребальной лавки. В массивных канделябрах горели десятки свечей, но свет их не рассеивал мрак, а лишь углублял его, создавая зыбкий, беспокойный ореол вокруг каждого предмета и отбрасывая на стены гигантские, корчащиеся тени от неподвижных кукол, так что казалось — это не они, а их тени являются подлинными участниками сего действа. Воздух был тяжёл от смешанных запахов дорогого вина, воска, старого дерева и едва уловимого, но неистребимого духа тления, что исходил от самых стен.
За столом не было ни одного живого гостя. Стулья по обеим его сторонам занимали его немые солисты — куклы-судьи, куклы-аристократы, куклы-вдовы и куклы-грешники. Они восседали в своих пышных, хоть и истёртых нарядах, их руки с гипнотической неподвижностью лежали на краешках стола, а глаза, казалось, были обращены внутрь, в глубину их собственного небытия. И посреди этого безмолвного собрания, во главе стола, на троне, сработанном из тёмного, почти чёрного дуба и украшенном резными изображениями плюща и черепов, сидел он один-единственный живой участник пира — сам Казимир, повелитель сего царства мёртвых душ.
Он был облачён в камзол из бархата тёмно-лилового, почти траурного оттенка, и лицо его, бледное и исхудавшее от бессонных ночей, проведённых в общении с призраками, казалось маской из слоновой кости, на которую наложили румянец тления. Он поднял свой бокал, тяжелый, хрустальный, наполненный вином, густым и тёмным, как запёкшаяся кровь.
— Господа! — возгласил он, и голос его, некогда тихий и проникновенный, прозвучал неестественно громко и театрально в гробовой тишине. — Поднимем же бокалы за наших молчаливых партнёров! За тех, чьи уста сомкнуты вечным молчанием, но чьи души вещают нам великие истины! Без них не было бы ни моих успехов, ни моей… нашей с вами власти над этим жалким миром, что трепещет за стенами нашего убежища!
Он выпил вино большими глотками, стараясь изобразить аристократическую небрежность, но в его движениях сквозила неуклюжая, почти плебейская резкость, выдавшая в нём выскочку, играющего не свою роль. Он пытался вести себя как повелитель, рождённый для власти, но каждая его ужимка, каждый жест кричали о том, что он всего лишь актёр, одержимый своей маниакальной идеей. Он обращался к куклам, называя их почтенными именами, он провозглашал тосты за «незабвенного маркиза» и «прелестную графиню», он поднимал бокал за «здравомыслие нашего верного Судьи» — но в ответ его встречала лишь звенящая, абсолютная тишина, столь густая, что, казалось, её можно было резать ножом и раскладывать по тарелкам вместо яств.
И чем больше он пил, тем более навязчивой и невыносимой становилась эта тишина. Вино, вместо того чтобы согреть его, стыло в жилах ледяной влагой. Внезапно ему почудилось, будто огромная тень от канделябра на стене позади куклы-судьи шевельнулась — не от дрожания пламени, а сама по себе, будто живая. Сердце его ёкнуло, но он отогнал эту мысль, снова наполнив бокал. Затем ему показалось, что палец куклы-вдовы, лежавший на столе, дрогнул и медленно, почти неуловимо, пошевелился. Он замер, впиваясь в неё взглядом, но всё было неподвижно. Безумие, долгое время, дремавшее в его душе, начало просыпаться, подогретое вином и давящим одиночеством.
И тогда случилось то, что заставило кровь его обратиться в лёд. В один миг, стремительный и одновременный, как удар колокола, все куклы за столом — все до единой! — повернули свои деревянные головы и устремили на него свои невидящие, стеклянные глаза. Не было слышно ни скрипа, ни шепота механизмов — лишь одно сплошное, идеально синхронное движение, невозможное и сверхъестественное. Их взгляды, пустые и бездушные, были полны немого, всеобъемлющего укора. В них не было ни жизни, ни мысли, но в них была вся беспощадность самого бытия, вся холодность вечности, взирающей на ничтожную пылинку, возомнившую себя божеством.
— Прекратите! — взревел Казимир, вскакивая с трона так, что тот с грохотом опрокинулся назад. Его лицо, искажённое гримасой ярости и невыразимого ужаса, побагровело. — Прекратите смотреть на меня! Я ваш создатель! Я ваш повелитель! Вы — всего лишь дерево и воск!