И, схватив свой тяжёлый хрустальный бокал, он что есть мочи швырнул его в ближайшую куклу — ту самую графиню, что когда-то вымолила у него молчание. Бокал со звоном разбился о её восковую голову, обдав её брызгами тёмного вина, что потекло по её лицу, словно кровавые слёзы. Кукла, пошатнувшись, упала со стула на пол с глухим, костяным стуком.
Но ярость его, вспыхнувшая столь же внезапно, сколь и бессильно, тут же угасла, сменившись всепоглощающей, зияющей пустотой. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на поверженную куклу, на неподвижные, укоризненные лица остальных, на весь этот свой пир во время чумы. И он понял, — о, с какой леденящей, с какой разрушительной ясностью он понял это! — что достиг всего, чего желал. Богатство, власть, страх, который он внушал, — всё это было в его руках. Но внутри него не было ничего. Ни торжества, ни удовлетворения, ни даже покоя. Лишь всепроникающий, абсолютный холод, столь же безжизненный, как и лунный свет на ледяной равнине. Лишь звонкая, оглушительная тишина, что не нарушалась более даже шепотом душ, ибо он сам стал глух к ним, превратившись в подобие своих же творений — в пустую оболочку, наполненную лишь отчаянием и морозом небытия. Он достиг вершины, но обрёл там лишь собственное одиночество, вечное и безответное, как стук разбитого сердца, что продолжает биться под полом опустевшего дома, когда все жители его давно уже обратились в прах.
Глава 6. Бунт в деревянной плоти
Не было в том городе, затянутом вечными испарениями болот и укутанном в саван собственных грехов, зрелища более отвратительного и, вместе с тем, более пленяющего оскотинившуюся душу, нежели театр марионеток господина Казимира. Само здание ныне пребывало в состоянии столь глубокого упадка, что казалось, сама ткань реальности истончилась в его стенах, пропуская внутрь шепотки из иного, более мрачного мира. Фасад его, некогда белоснежный, ныне был испещрён чёрными подтёками плесени, словно венами на лике трупа, а окна, лишённые стёкол, смотрели на прохожих пустыми глазницами, из коих струился тусклый, мертворождённый свет масляных ламп.
Внутри же, в зале, уподобленном гробу, обитому бархатом цвета запёкшейся крови, собиралась по ночам самая отборная публика — вырождающиеся отпрыски знатных фамилий, пресыщенные жизнью богачи, искатели острых ощущений, чьи души, подобно гнилым зубам, ныли от скуки и требовали всё более крепкого яда. И господин Казимир, верховный жрец сего мерзостного капища, с усладой подносил сей отраву к их алчущим устам. Сам он, порхал за кулисами, невидимый для зрителей, но ощутимый в каждом шелесте занавеса, в каждом скрипе невидимой нити. Его длинные, бледные пальцы, холодные и липкие, как щупальца глубоководной твари, порою касались его созданий — кукол, в коих он, по слухам, умел вселять искры подобия жизни, вытягивая их из мрачных глубин собственной души или, что было куда вероятнее, призывая извне, из тех безымянных бездн, что зияют по краям снов грешников.
В ту роковую ночь, когда луна, словно гнилой жемчужный глаз, повисла в ядовито-жёлтом небе, представало зрелище, посвящённое разврату и падению древнего рода де Лансье. И главным действующим лицом, сердцем сего гнойника, была кукла, изображавшая самого Графа Урбана де Лансье — тирана, сластолюбца и чёрного колдуна, чьё имя столетие спустя всё ещё произносили шёпотом, осеняя себя дрожащим крестом. Кукла сия была творением поистине демоническим; её черты были не просто портретным сходством, но самой сутью разложения. Лицо её, вырезанное из тёмного, старого эбена, несло на себе печать вечной, леденящей насмешки; глаза же, инкрустированные осколками чёрного обсидиана, словно впитывали в себя весь скудный свет и не возвращали его обратно, храня в своих стеклянных глубинах тайны, от коих стыла кровь. Она была одета в лохмотья бархата и шёлка, когда-то богатые, ныне истлевшие и испещрённые серебристой паутиной, и вся её осанка, сам её неподвижный покой, дышали надменностью и презрением ко всему живому.
Представление началось, как обычно, под монотонный, заунывный гул единственной виолы, что извлекал из своего инструмента старик в траурных одеждах, сидевший в оркестровой яме, более похожей на свежевырытую могилу. Тени плясали на стенах, принимая формы непристойные и пугающие, в то время как марионетки, повинуясь невидимым нитям в руках Казимира, разыгрывали сцены былого величия и последующего падения дома де Лансье: пиры, более походящие на оргии, казни невинных, тайные ритуалы в подземельях. Всё шло своим чередом, зрители, затаив дыхание, впитывали разлитый в воздухе яд сладострастия и ужаса, а кукла-Граф, молчаливая и недвижная, лишь взирала на сие действо своими мёртвыми обсидиановыми очами.