Но покой, которого он так жаждал, не приходил. Он лёг на свою постель, укутавшись в плащ, что не мог защитить его от внутреннего холода, и принялся вглядываться в узор теней на потолке, силясь отогнать от себя навязчивые мысли. Однако тени сии, пляшущие в такт колебаниям пламени единственной свечи, начинали принимать зловещие очертания: вот проступил контур шутовского колпака, вот извилась длинная, тонкая конечность, вот застыла маска с застывшей, неестественной улыбкой — улыбкой Арлекина. Он зажмурился, пытаясь силой воли изгнать эти видения, но они, казалось, проникали сквозь веки, отпечатываясь на самой сетчатке его глаз.
И тогда, сквозь гул крови в ушах и отчаянный стук собственного сердца, он уловил иной звук. Сначала едва различимый, подобный царапанью мыши за плинтусом. Но звук сей не умолкал, а напротив, нарастал, становясь всё отчётливее и настойчивее. То был скребущий, шелестящий шорох, доносящийся откуда-то из глубины дома — из-за двери подсобки. Казимир привстал на локте, весь превратившись в слух, надеясь, что сие — лишь игра расстроенных нервов, порождение его возбуждённого воображения. Но нет. Шорох продолжался: тихий, мерный, методичный. Словно что-то большое и тяжёлое волочилось по пыльному полу. Или… словно множество мелких частей, ползущих, перемещающихся, ищущих друг друга во тьме.
Сердце его замерло, а затем принялось биться с такой силой, что казалось, вот-вот разорвёт рёберную клетку холодными когтями ужаса. Нет, это невозможно! Он самолично видел, как тело куклы разлетелось на части! Он слышал хруст расщепляющегося эбена! Это не более чем сквозняк, заставивший двигаться обрывки ткани, или же проделки крыс, привлечённых запахом древесной пыли. Он натянул одеяло поверх головы, пытаясь заглушить ненавистный звук, зажать уши ладонями, уйти в себя, но тщетно. Скребущий шёпот тьмы проникал сквозь любые преграды, впиваясь в его сознание, будто червь, проникал в гнилой плод.
И тогда, помимо его воли, из глубины памяти всплыло имя, произнесённое деревянными устами: «Арлекин». Оно отозвалось в нём странным эхом — не страхом отчаяния, но смутным, давно забытым узнаванием, будто он слышал его в другом месте, в иное время, быть может, даже до своего рождения. И с этим именем пришло видение: ясный, почти осязаемый образ. Он увидел костюм — пёстрый, в ромбах, но цвета кои были тусклыми, как у выцветшей погребальной парчи, багровыми и болотной зелени. Он увидел маску с вытянутым, острым носом и с той самой, застывшей в вечном смехе улыбкой, что была столь отвратительна в своей неестественности. И он почувствовал, как нечто холодное и чужое начинает обволакивать его душу, примеряя её на себя, как тот самый костюм.
Более он не мог терпеть. Страх перед неизвестностью, перед тем, что творилось за дверью, превозмог страх прямого столкновения. Им двигала уже не ярость, но исступлённое, почти животное любопытство, смешанное с отчаянием загнанного в угол зверя. Он поднялся с постели; тело его сотрясала дрожь, подобная лихорадке. Медленно, на цыпочках, словно крадучись, он спустился по скрипучей лестнице вниз, в царство теней и тишины, ныне нарушенной этим мерзостным скрежетом. Сердце его бешено колотилось, предвосхищая ужас, кой ему предстояло лицезреть.
Он остановился перед дверью в подсобку. Из-под неё, в узкой щели между порогом и полом, пробивалась тонкая полоска света — он забыл задуть свечу! — и в этой полоске, как ему показалось, мелькнула тень, быстро проскользнувшая подобно пауку. Шорох за дверью стал громче, настойчивее. То уже не было хаотичным движением; то был размеренный, целенаправленный процесс. Казимир, затаив дыхание, припал глазом к замочной скважине, силясь разглядеть, что же творится в его святая святых, в его лаборатории, осквернённой ныне присутствием нечистой силы.
То, что предстало его взору, заставило кровь застыть в жилах и дыханье пресечься в горле. Комната была освещена всё той же свечой в черепе, и свет её, колеблемый сквозняком, метался по стенам, создавая жутковатую игру движущихся теней. Но тени сии были ничто по сравнению с тем, что происходило на полу. Осколки куклы-Графа — расщеплённое туловище, отломанная рука, голова с её вечной усмешкой — не лежали в неподвижности, нет! Они двигались. Медленно, с чудовищным упорством, они ползли друг к другу. Деревянная рука, шевеля пальцами, будто сороконожка, подтягивала себя по грубым половицам к лежащему туловищу. Голова, перекатываясь, описывала дугу, дабы занять своё законное место. Даже мельчайшие щепки, словно обладающие собственной волей, стремились к основным частям, прилипая к ним, образуя некое подобие будущих швов. И всё это совершалось в зловещем, почти полном безмолвии, нарушаемом лишь тем самым скребущим, шелестящим звуком, что и привёл его сюда.