Звук замер, растворившись в гнетущем мраке театра, но последствия его были подобны удару молота по хрустальному кубку. Эмилия отшатнулась, словно от прикосновения раскаленного железа. Рука ее непроизвольно взметнулась к горлу, давясь рыданием, что не могло вырваться наружу. Глаза ее, расширенные от ужаса, в которых отражалась вся бездна кошмара, на миг встретились с горящим, торжествующим взором Казимира. И в этот миг в них не было уже ни прежней печали, ни усталости — лишь чистейший, беспримесный ужас перед тем, во что превратился человек, некогда бывший ей так близок. Это было не просто узнавание; это было прозрение, низвергавшее ее в пучину такого отчаяния, перед которым меркли все прежние горести. Казалось, сам дьявол, притаившийся в тени кулис, только что прошептал ей на ухо ее самое сокровенное, самое беззащитное воспоминание, осквернив его своим мертвым, деревянным дыханием.
Тихий, бездушный шепот, исторгнутый из недр деревянной груди, отзвучал, но не растворился в гнетущей тишине театра; он, словно ядовитый миазм, повис в застоявшемся воздухе, наполнив его леденящей душу сущностью кощунства и поругания. Эмилия стояла неподвижно, и казалось, сама жизнь покинула ее хрупкое тело, обратив его в изваяние невыразимого ужаса. Рука, прижатая к горлу, медленно опустилась, и пальцы ее, бледные и безжизненные, повисли вдоль складок темного платья, подобно лепесткам увядшего ночного цветка. Долгие, мучительные секунды, в течение которых лишь пляшущие тени от коптилки нарушали окаменевшую неподвижность мира, она молчала, вперив в Казимира взор, в котором постепенно, сквозь ледяную корку шока, начинало проступать нечто иное, более страшное, нежели простой страх или отвращение.
Казимир же, наблюдавший за сей душераздирающей метаморфозой, испытывал в первое мгновение пьянящее, горькое торжество. Он видел, как содрогнулось ее спокойствие, как рухнула стена ее усталого превосходства, и сие зрелище было для его израненной гордыни бальзамом, сладостным и едким. На губах его все еще играла та же жестокая, искривленная улыбка, а в глазах плясали огоньки удовлетворенного мщения. Он ждал крика, истерики, проклятий — он жаждал бури, дабы вознестись над нею, как утес над бушующим, но ничтожным морем. Однако буря не приходила. Вместо нее наступала тишина — тишина более грозная и невыносимая, нежели любой, самый пронзительный вопль.
И вот, Эмилия заговорила. Голос ее был тих, до ужаса спокоен и невероятно далек, словно доносился не из ее груди, а из-за толщи веков, из самого сердца тех безвозвратно утраченных времен, что он только что осквернил.
— Ты думал, что сотворил нечто великое, Казимир? — начала она, и каждый звук падал, точно капля ледяной воды на раскаленные угли его души. — Ты полагал, что, наделив мертвое дерево подобием речи, ты сравнялся с Творцом? О, слепец… жалкий, заблудший слепец.
Она медленно покачала головой, и в движении этом была такая бездна печали, что она казалась бездонной.
— Я смотрела на тебя сегодня, слушала твои речи, полные надменности и яда. Я взирала на этих твоих… тварей, — она с легким, испепеляющим презрением кивнула в сторону замерших марионеток, — и я искала. Искала искру того дара, что, как мне когда-то казалось, тлел в тебе. Искала следы того юноши, что мог бы стать художником. Но я не нашла ничего. Ничего, кроме пустоты, выряженной в пышные одежды мании.
Казимир попытался было изречь что-то в ответ, выжать из пересохшего горла едкую насмешку, но обнаружил, что голос ему не повинуется. Он мог лишь молча взирать на нее, ощущая, как почва его торжества начинает уплывать из-под ног, превращаясь в зыбкую, гибельную трясину.
— Ты не стал великим художником, Казимир, — продолжила она, и теперь в ее голосе зазвучала окончательная, бесповоротная уверенность. — Художник творит, чтобы дарить жизнь, чтобы привносить в мир свет, пусть даже сквозь призму страдания. Он стремится к истине, даже если она жестока. А ты… ты не творец. Ты — тюремщик. Ты заточил в эти деревянные гробы не души, а лишь бледные тени своих обид, своих страхов и своей неизмеримой гордыни. Ты не властвуешь над судьбой — ты прячешься от нее здесь, в этой гробнице, сторожа свои уродливые, бездушные куклы, и заставляя их плясать под жалкую дудку своего безумия.